Книга Предтеч
Шрифт:
Третье включение. Народ
Под вечер жар немного спал, но нельзя сказать, чтобы стало прохладно. Горы поодаль стали уже совсем синими, ясно синело и быстро меркнущее небо, а не редких, рваных облаках тревожным, красным огнем догорал закат, обещая назавтра ветреную погоду. Он уже и сейчас тянул откуда-то, этот упрямый холодный ветерок, трепал полупрозрачное от жара пламя приземистого, почти бездымного костра. Поодаль стояло несколько четырех местных палаток, а людей - у костра и на всей территории лагеря вообще было всего пятеро. Один из мужчин, тяжелый, темноликий и бородатый, сидя на корточках тихонько перебирал гитарные струны, а трое других просто молча глядели на огонь. Молчала и единственная в компании женщина, что сидела на каком-то ватнике, вытянув ноги строго вперед, словно кочевник, так что понимающим людям даже смотреть на это было жутковато. Костер, таким образом, хорошо освещал безупречно-чистое, без единой даже складочки обтягивающее ноги трико, новенькие, белые, идеально-чистые кроссовки "Пума" и выглядывающие из них белоснежные, - не от мира сего, - грубошерстяные носки с аккуратнейшими отворотами. Один из мужчин пошевелился:
– Чер-рте что! До сих пор никого... Может, - заблудились?
Его сосед только неопределенно пожал плечами.
– Да нет, в самом деле! Кстати, -
– Вам легко говорить... Куда захотели, туда и выехали, когда захотели, тогда и выехали... А нам каково? По-моему, - так самое подходящее место: с одной стороны - центр туризма, с другой - можно спокойно поговорить без боязни, что нам помешают. А кроме того, я вообще не понимаю, к чему вся эта паника? До истечения контрольного времени, если не ошибаюсь, еще далеко...
– Контрольное время - контрольное время...
– Уважаемый Об, - вмешался в разговор третий, - не ворчите. Все мы в той или иной мере нервничаем. Не знаю, как Нэн?
Он обернулся к женщине, а она терпеливо улыбнулась в знак того, что слышала, и промолчала.
– Мама!
Бородатый с гитарой, дернулся в сторону, потерял равновесие и сел. Гитара, упав на камни, издала протяжный, глухой звон, а следом на ноги вскочили и все остальные, кроме женщины: косо, со стремительностью налетающего коршуна и басовитым свистом с темнеющего неба сорвалось громадное треугольное крыло, выкрашенное в пиратский темно-серый цвет. Подвешенный под ним летун ловко освободился от своей хитроумной сбруи и во всей красе предстал пред честной компанией. Это был невысокий, поджарый, носатый мужчина с энергичным сухощавым лицом.
– Здорово, ребята, - проговорил он, обводя их нахальным взглядом, и, распустив, откинул отороченный мехом капюшон, - я не ошибся адресом?
– Тьфу!
– Названный Обом ожесточенно плюнул.
– Между прочим дурацкие шутки!
– Зависит от вкуса...
– Кем слывешь?
– Как? А, понял... Это уже дело. Позвольте представиться, Тайпан.
И он обошел мужчин, энергично пожимая руку каждому из них, коротко заглядывая в глаза и отрепетировано улыбаясь. К женщине он подошел в последнюю очередь, - за все это время она так и не сменила позы. Нагнувшись, он изящно взял ее узкую руку и по всем правилам поцеловал, потом глянул в ее лицо и отвел глаза:
– Господи, красивая-то какая, - пораженно проговорил он, - как зовут вас, леди?
– Тут не спрашивают, как кого зовут, - в голосе ее едва заметно прозвенела насмешка, - все равно тут никто никого не видел раньше, и если мы не придем ни к какому решению, то имена нам будут вовсе ни к чему. Здесь спрашивают, - кем слывешь? Этого достаточно. Нэн Мерридью, - к вашим услугам.
Он еще раз осторожно посмотрел в ее длинные, насмешливые глаза и тихонько спросил:
– Я вам понравился?
Она опять сдержано улыбнулась и кивнула головой:
– Очень.
Между тем откуда-то снизу послышался приглушенный говор, и через несколько минут на площадку вышла первая группа гостей. Народ тут все собрался пунктуальный, и за оставшиеся до контрольного времени полчаса собрались все, из имевших быть, в отличие от слывшего Тайпаном избрав исключительно древнейший способ передвижения.
– Кажется, - все, - подвел итог давешний пугливый гитарист, обводя собравшихся цепким взором, - и кто же начнет первым?
– А вот хотя бы вы, - пожав плечами, проговорил высоченный молодой мужчина южного типа, с округлым крутым подбородком, - как хозяин...
По-английски он говорил с каким-то странным акцентом.
– Пожалуйста, - легко согласился бородач, - только я, если можно, сидя, а? И, восприняв молчание за знак согласия, он с медвежьей мягкостью уселся по-турецки.
– Итак, леди и товарищи, граждане и мистеры, положение у нас создалось несколько парадоксальное: мы отлично знаем, зачем собрались здесь, мы очертили и охарактеризовали друг друга до подробностей, но за глаза, и теперь, зная о человеке все мыслимое и немыслимое, зачастую не можем сказать, - о каком именно человеке. Назрела ситуация, замечательно подходящая для веселых розыгрышей, когда о возможном соратнике известно все, кроме его внешнего вида... Поэтому предлагаю каждому выступающему сообщать по крайней мере, кем он слывет. Хотя, конечно, кое-кто кое-кого здесь знает... Воспользовавшись правом Зачинщика, я, как говорится, повторю общеизвестное, подведя черту минувшему. А резюме это состоит в том, что все собравшиеся здесь, за редким исключением, совершенно независимо друг от друга, не сговариваясь, на основе совершенно разных наборов сведений равно пришли к выводу о сомнительных, мягко говоря, перспективах земной цивилизации. Пусть даже речь идет не о биологической гибели вида Нomo Saрiens, а всего-навсего о безобразных, кровавых, сокрушительных потрясениях, неизбежных, по нашему общему мнению, в самые ближайшие десятилетия. Другое, что объединило по крайней мере, большинство собравшихся, это активное нежелание пропадать вместе с остальным человечеством, не подчиниться тому грядущему ататую, многообразные механизмы которого сами же и открыли. Реалисты, мы понимаем совершеннейшую невозможность не только переломить к лучшему, но даже и в малейшей степени облегчить судьбу человечества, поскольку на современном этапе любая новация технологического или социального плана парадоксальным образом приведет только к нарастанию дисбаланса между различными социальными и национальными группами и может просто-напросто ускорить катастрофу, заменив один ее механизм на другой. Никто из нас до сих пор ни разу не произносил вслух идеи о создании дочерней цивилизации, но, если не ошибаюсь, идея эта просто носится в воздухе. И не только идея. Это еще и эмоция, субъективное, очень личное нежелание многих подчиниться нежелательной тенденции, отвечая за чужие глупости, чужую неспособность провести оптимальные решения, за былые ошибки и неподъемное бремя греховЕ "Лично мне это не подходит..." - это серьезно , господа и товарищи. В отличие от всяческих рациональных обоснований произвол - это божественно, это вообще, на мой взгляд, самое важное в жизни и к такому проявлению согласных воль необходимо отнестись со всей серьезностью. Я, например, не желаю подыхать в атомной войне, которую без моего согласия затеяли какие-то идиоты. Я не согласен довольствоваться тем количеством всякого рода благ, которое положат мне непонятным образом сцепленные чиновники. Я не желаю дышать отходами промышленности, выпускающей совершенно ненужные мне вещи и бездарно спроектированной не мной. И случилось так, что мы имеем по крайней мере теоретическую возможность без всякой помощи государственных институтов уйти из этого
Тощий, весь жестко-пружинистый, с коротким ежиком серо-серебристых, стальных волос на голове, Об неторопливо прикурил от веточки, выхваченной из костра и неторопливо разогнулся:
– Мир, полный людей, отвратительно-инертен. Это аксиома, всю нестерпимость которой в полной мере могут оценить только математики, да еще, разве что, писатели. И тем, и другим писан закон, его мы блюдем и развиваем, но и развивая - блюдем. Зато в остальном - наша воля, и строительство наших городов, что крепче камня и прозрачней воздуха - зависит только от нас, от нашего умения, от нашей силы и от нашего вкуса, наконец... И, смертельным контрастом этому, - тупая, инертная, анти-логичная, анти-справедливая, полная анти-смысла жизнь вокруг. Мы постоянно, только за редким исключением проигрываем из-за странной смеси нетерпения с отвращением, и только хуже бывает, когда приспособишься и научишься не проигрывать вполне приспособленным к этой жизни тупицам, потому что это только усиливает внутренний разлад. Масса тупиц и людей, которым и так очень даже хорошо, стоит между мной и делами, которые с обычных позиций пришлось бы считать магией, чудом, - так чего же мне еще желать, если не превращения окружающего бытья в мягкий воск, который можно лепить в соответствии с собственной волей? Пределом моих стремлений по характеру, по профессии и по призванию является такой порядок вещей, когда самим бытием становится моя овеществленная мысль, и мир зависит только от меня... При том, что я реалист и прагматик до мозга костей, я - раб этой холодной и ослепительной в своей неосуществимости мечты. Впрочем, - иначе она не была бы мечтой... Поэтому, если мы не предпочтем безделья, я - с вами, и теперь мне хотелось бы выяснить, кем слывешь ты, любезный корреспондент?
Поименованный таким образом поднялся, оказавшись ростом и фигурой под стать бородатому гитаристу, разве что самую малость пониже и помускулистей. Квадратное лицо удивляло странным выражением, смесью флегмы с абсолютной самоуверенностью, бледно-серые глаза смотрели сонно и веско, а громадные руки с узловатыми, длинными пальцами висели вдоль туловища, как гири на якорных цепях.
– У меня все просто. Всю жизнь я работал. Взявшись за дело, я никуда не спешил и очень старался. Неудивительно поэтому, что очень скоро это дело оказывалось сделанным, я слегка досадовал и брался за следующее. Пока я работал исключительно на себя, мне казалось, что так у всех, и вообще - все это в порядке вещей, но потом стал браться за проблемы все менее очевидные, за дела все более сложные, со все более сомнительным, - как говорили мне Люди Знающие Жизнь, - исходом. Я по-прежнему никуда не торопился и очень старался, после чего, - увы! кончались и эти проблемы, и я почувствовал, что мне тесно в прежних рамках, они затрещали под напором изнутри. Тогда оказалось, что дела мои почти никому не нужны. А когда нужны, то пугают. Я доказываю свою правоту, как дважды - два, и с моими доводами соглашаются, но из этого все равно ничего не выходит, потому что для Людей, Знающих Жизнь доводы волшебным образом оказываются отдельно, а их неверие и трусость - отдельно. Плодовые быстрорастущие кактусы - пожалуйста! Многолетний хлопок для засушливых районов? Ради бога! Плодовые дубы с урожаем в пять центнеров с корня? Никаких проблем! Взял заказ на выращивание леса в пустыне Тар, и выростил.
– А, так это, значит, вы?
Тяжелорукий медленно кивнул.
– Да, это я... Но после этого выяснилось, что не позволяют политические соображения, и кому-то я крепко с этой пустыней наступил на ногу... Что прокорм голодающих - суть совершенно пагубная вещь для производства и Высокого Дела торговли п-продовольствием в этом охреневшем и оскотиневшемся мире... Что есть более существенные и насущные дела, вроде как, к примеру, постройки еще двух авианосцев, а поэтому новая страна там, где жить совершенно невозможно, неактуальна, а осуществление проекта даже и при технической исполнимости - как минимум вредный бред, - или бредовый вред, точно не помню, - с точки зрения идеологии и Блоковой Политики... Ну скажите, куда мне девать себя после всего этого? Так что, господа мои, другого выхода у меня просто-напросто нет, и если бы не подвернулся вариант с вами, пришлось бы придумывать какой-нибудь другой выход, вроде свержения правительства в Аргентине или скупка какой-нибудь страны в Черной Африке. Мне жизненно необходимо действительно неподъемное дело, которого хватило бы на всю жизнь. Если на этот раз не ошибаюсь, то предстоит именно этот вариант. Я буду полезен, как биолог и парабиолог широкого профиля на стадии подготовки, а после... После предполагаю действовать в пределах собственной специальности...