Книга Предтеч
Шрифт:
– Не-ет, дорогой мой, ты неправильно понял... Моя земля - такое место, где каждый полностью свободен в своем выборе. За что и люблю ее. За что и живу здесь, наскучив - всем и перепробовав - все.
– И тут, словно только сейчас осознав происшедшее, достойный отшельник только развел руками.
– И как это только удалось - ТЕБЕ!
– А что, другие не возвращались?
– Ты второй. Из пятнадцати.
– Остальные умерли?
– Никто-о не знает...Неужели же ты сам не почувствовал всей относительности этого понятия?
– Почувствовал. Даже более того - прочувствовал. Настолько, что по сю пору удивляюсь, как это мне до сих пор удается не ввалиться назад - в Сны? Сколько лет я провел там?
– Лет? Несколько меньше девяти месяцев. От
– Что ж... Это может быть, хотя и казалось мне, что прошли бесчисленные века, причем у многих людей одновременно. Короче, - я хочу, чтобы ты, старик, отправил меня домой, потому что рабство мое кончилось.
– Не могу. Это просто не в моих силах. Я знаю кое-какие фокусы Птиц, но у меня нет их карт.
– Позови Елену.
– А больше тебе, - совсем ничего не надо?
– Старик, - проданный в рабство сделал коротенький, какой-то нечеловеческий шажок вперед и вытянул перед собой уродливые, скрюченные лапы с изборожденными кривыми когтями, - я выживу здесь и один, без тебя. А если у меня и нет какого чувства к тебе, то это склонность к милосердию. И гуманизма совсем мало осталось. Ты понял меня?
– Придет утро, - спокойно начал Юлинг, и вдруг взорвался, - да ты только погляди на себя! Вот придет утро, ты и поглядись попросту в воду!!! Куда и к кому ты собираешься возвращаться?
Утро и впрямь пришло. Разумеется, - по прежнему не было и речи о том, чтобы снять с себя глухие стекла с Земли Оберона, и оттого виданное им в отражении оказалось особенно впечатляющим. Ртутно-серый рассвет только еще разгорался, а из воды на него глянула морда рептилии, гигантского хамелеона, с чешуйчатыми, омозолелыми шрамами на впалых, туго натянутых на кости щеках. Еще более толстые и страховидные нашлепки красовались на его лбу, месяцами упертом в битый камень. Волосы, слипшиеся в жуткий серый гребень, и редкая белесая щетина там, где не было шрамов, по виду очень сильно напоминавшая бледные ростки погребного картофеля. Разумеется, к вышеописанному два громадных, беззрачковых, матово-черных "глаза" подходили как нельзя кстати. Тощее голое тело, покрытое омозолелыми, рубцовыми, безобразными подушками, особенно толстыми на голенях и коленях, на локтях и предплечьях, руки, больше всего похожие на лапы злобного пресмыкающегося, скрюченные, стянутые рубцами, с отблеском первых лучей ленивого, серого солнца на кривых когтях. И в ответ на его движенье чудище в ручье тоже склонило голову на бок и издало глухой хрип.
– Ну, - спросил старик, тополиной пушинкой слетевший с обрыва и вмиг оказавшийся рядом, - нагляделся? Только имей ввиду, что внутренне ты похож на себя прежнего еще меньше, чем внешне. Ку-уда меньше!
– Не страшно, - словно со стороны он услыхал свой спокойный голос, - я научился искать пути, найду и этот. А что до меня, то я теперь, скорее, не "не", а "не только" то, чем был раньше. С этими словами он с уверенностью человека, лезущего к себе в карман достал со дна ручья двух моллюсков, расколол их панцири один о другой, и разом втянул в себя мякоть, после чего, подпрыгнув, вцепился в неровности обрыва, прильнул к нему, словно прилипнув, вытянул вверх руку и вмиг втянулся наверх. Там он сел в углу хижины и снова замер, не отвечая на осторожные вопросы хозяина. К следующему утру рубцы его полностью разгладились, кожа обрела нормальный цвет, а жуткие, как у верблюда, омозолелости отслоились и толстым слоем слезли с тела. Проснувшись поутру, Юлинг Об увидал перед собой очень худого, прямоплечего, высокого юношу с довольно паршивой белесой бороденкой. За долгие годы своей жизни человек из рода Обов повидал много такого, что иному показалось бы прямо-таки невероятным, привык ко всему, но теперь все-таки был поражен, хотя виду все равно не подал и сказал только:
– Ну резвец! А не с собой что-нибудь этакое можешь?
Еще только проговаривая эти слова, Юлинг уже начал спохватываться, но слово изреченное, как известно, суть вещь необратимая. Стоявшее
– Прости, старик. Я и впрямь не хотел ничего такого... Честно.
– Верю, - тут он снова неудержимо закашлялся, - ты просто трогал разные кнопочки, и смотрел, что получится... Все одно как дураку доверить, к примеру, линейный активатор... Но ты ничего такого себе не воображай. Я просто не ожидал.
– Я справлюсь!
– Нет!
– Почему? Я же могу!
– Потому что не каждый, кто может поломать часы, может считаться часовым мастером, и не всякий, способный воткнуть нож, есть готовый хирург.
– Не хочешь ли ты сказать, что мне надлежит стать врачом?
– Почему бы нет? Это не самое худое ремесло во вселенной. Верный кусок хлеба, кстати.
– Так ты знал?!
– Нет. Только сейчас пришло в голову.
– Так что тогда нужно делать?
– Ты у меня спрашиваешь?
– Юлинг как ни в чем не бывало заржал. Но ты ведь, кажется, в достаточной мере познакомился с моими методами? Собеседник его охотно, - даже, может быть, слишком охотно присоединился к нему, а потом, в самый разгар веселья, вдруг разом оборвал смех. Патриарх, впрочем, кажется даже и не заметил этого и продолжал хохотать, судорожно трясясь и вытирая мутные слезы, всей душой радуясь своей шутке. Гость вежливо дождался окончания и только потом отреагировал:
– Остроумно. Но мне почему-то, - вы только поймите меня правильно, - почему-то не очень весело. Будьте добры, - поясните.
– В глубокое место. Сразу. Безвыходно. Лично я рекомендую Суланский, к примеру, университет. И даже не столько его ученые мужи (хотя у них хватит ума, - по крайней мере не портить), сколько больные и гости со всего Поля Миров и извне. Будешь слушать, смотреть и думать.
*XVII. Первый виток. Гончар*
Наверное, не нужно было этого делать. Почти точно - не нужно. Но я, к сожалению, начал входить во вкус, а соблазн был велик. Не нужно было этого делать, но оч-чень хотелось, и искушение оказалось слишком велико для меня. Это бывает. Кроме того, - я начал искренне опасаться, что со временем такая роскошь, как искушение, попросту перестанет для меня существовать. Есть риск, что со временем я просто перестану понимать, почему это может быть "нельзя", если мне хочется. Да я давеча так и начал:
– Лучше бы, конечно, этого просто не делать, но слишком велик соблазн.
– Какой?
И она подняла на меня такие в этот миг спокойные глаза, такого бесконечного доверия полные, что мне стало страшно.
– Чисто мальчишеский, дурацкий соблазн, исключительно с целью похвастать.
– Что мальчишеский - хорошо, а что дурацкий, - так я просто не поверю.
– Факт. Месяц сейчас называется маем, самое начало, а тепла настоящего мы еще не видели, а ты б-ле-едная, как рыбь-е б-рю-ухо, а потому есть соблазн пригласить тебя в одно исключительно симпатичное место, где это можно будет поп-пра-авить.