Книга Предтеч

Шуваев Александр

После этого компания отправилась в путь, и двигалась так быстро, как только могла, бережно неся с собой свою драгоценнейшую ношу. Тут мы опустим все перипетии их нелегкого путешествия, главное же - через две недели, похудевшие и страшно усталые, они достигли обители и были встречены со всей торжественностью. Младенец был жив, вполне здоров, набрал вес на неподходящей, казалось бы, пище, был голоден, но не то, чтобы слишком, и, когда Одонг взял его на руки, он исправно таращил глаза и сосал кулак. Похоже, что тяготы горной дороги лучше всех перенес именно он.

(Приведенные ниже материалы представляют собой комбинацию первой части так называемого "Дневника" с наиболее характерными тезисами статей, которые были отобраны Издателем, как могущие иметь отношение к деятельности Сообщества. Кроме того, - отдельные события, которые, по понятным причинам могли иметь место только после начала действия Артефакта, и все-таки не представленные в вышеназванных

источниках, пришлось реконструировать по соответствующим картам Расширенного Комплекта. "Дневник" традиционно принято относить к началу и середине шестидесятых годов двадцатого столетия или же к какому-то из Аналогов этого периода, тогда как большинство приводимых фрагментами статей относится, как правило, к более позднему времени. В более поздних записях "Дневника" содержатся все более обширные массивы записей, сделанных на весьма оригинальной (по сути - первой!) версии Априорного кода с высокой и все возрастающей со временем степенью Безусловности, и понятными в связи с этим трудностями восприятия. Более того, последние, достаточно-редкие и все менее регулярные записи представляют из себя, по сути, мастерски исполненные графилоны, обладающие явным и непосредственным психомоделирующим эффектом. Естественно поэтому, что эти, интересные для специалистов, материалы вряд ли целесообразно приводить в популярном издании, в связи с чем и решено ограничиться публикацией дневниковых записей, относящихся к первому периоду.)

*Творение. Гончар*

I

Сегодня, после долгих колебаний, все-таки решился вести дневник. То есть я бы взялся за это и раньше, но одолевали сомнения. К чему? Я и без того никогда не забываю однажды виданного или услышанного. Тем более не забываю своих мыслей. Но сегодня я решился, потому что вдруг понял - когда-нибудь умру и я. Да нет, не такой уж я дурак и отлично знал, что все рано или поздно умирают, но вот сегодня утром оказалось, что знать и понимать - вовсе не одно и то же. А тут вдруг - как гвоздем вдоль позвоночника, даже в животе стало холодно. Как так? Как это вдруг меня не будет? А куда денутся мои мысли, все, что я видел вокруг и у себя в голове? Ведь это же целый мир, он и меньше всего мира, потому что я не все еще видел и не на все вопросы нашел для себя ответы, и больше, потому что у меня в голове полным-полно такого, чего еще никто не видел. Куда это все денется, когда я умру? Зачем все, если все равно умирать? Говорят, что для будущих людей, для детей, которых любят их родители. Но что до них, кроме любви? Ведь ни для чего и ни за что, а просто так. Говорят даже, что иногда любят скверных людей, отлично понимая, насколько они плохи, и губят свою жизнь. Значит, в конце концов, любим не мы? Значит, это за нас? За нас действует какая-то обязательная к исполнению инструкция воткнутая в самую нашу середку неизвестно кем и куда более сильная, чем наши разум и воля. Но тогда не самому человеку нужно и то, что будет после его смерти, а тому, Тому Самому составителю инструкций! Однако же, - как нелепо я создан: зачем думаю непременно о том, что от меня не зависит? Почему меня интересуют только такие вот гнусные вещи? Или и все думают о том же, только притворяются, что им на все плевать? Тогда непонятно, зачем притворяться. Зачем на все плевать, и почему на все плевать модно и красиво? Я начал дневник, потому что можно запомнить факт, дело, мысль, но нельзя запомнить внезапный холод в животе, когда однажды почувствуешь вдруг, что тоже умрешь. И какая разница при этом, что "еще не скоро"? Для кого - не скоро? Разве хватит мне шестидесяти - семидесяти лет, что еще ждут впереди, для всего того, чего хотелось бы? Нет, смерть - это очень скоро, и я смогу отдалить ее только если смогу в каждой минуте разместить как можно больше дел, мыслей и впечатлений. А как быть с тем, что за делами время летит куда быстрее? Может быть, папа, выпив сто пятьдесят за обедом и запив их бутылкой пива, - тоже удлиняет жизнь? Он тогда сидит, чуть откинувшись, на диване, гладит усы, смотрит в пол чуть поверх живота и молчит. Кажется, - в это время он даже почти что совсем не моргает. Что видится ему в эти минуты, я не знаю, о чем думает, и думает ли вообще - тоже. Но ведь он же не йог, чтобы просто отключить голову на час или полтора! Все, на первый раз закругляюсь: уроки я выучил, но мать зовет с собой в облисполком. Сегодня такой день, что одной ей с уборкой не справиться. Еще: дал почитать "Копи царя Соломона" и взял "Спартака" Джиованьоли. Хоть будет чего почитать перед сном. Дат ставить не буду: что мне в них?!

II

Сегодня мать сразу же по приходу домой уперла руки в бока и заходила вокруг меня треугольными кругами. На лице у нее при этом было выражение, которое (так мне почему-то кажется) бывает у доминантных крыс, когда они бывают недовольны кем-то из парий: те, кстати, от этого просто дохнут, - без всякого физического насилия.

– Ма, в чем дело?

Ну, тут она и заголосила:

– Придурок! Блаженный! На весь (это у нее получилось вроде "на`весь",

слитно и с ударением на первом слоге) двор нас с отцом позоришь!!!

– Да в чем дело-то? Скажи толком!

– Он еще спрашивает...- ну и т.д.

И хоть я и не считаю себя особенно глупым, но суть дела из ее причитаний до меня дошла только минут через двадцать: оказывается, ее сегодня подозвали к себе наши наскамеечные бабушки, и главная из них, Вера Леонидовна, нахмурила бровки и проговорила озабоченно-участливым тоном:

– Слушь, Татьян, у тебя парень-то как? Вполне здоров?

– Да вроде не жалуется... А что?

– А ты приглядись, приглядись! Сама знаешь, главное - вовремя спохватиться... Врачу там показать, который по нервам, или еще чего...

– А что такое?

– Да сколько дней смотрим и каждый день видим, как он у тебя из школы идет... Глаза в землю, ногами загребает, руками размахивает, а сам все бормочет что-то себе под нос. Чай, знаешь, кто сам с собой-то разговаривает? Сестра-то у него вон какая...

И пока их председатель вела такого рода переговоры, остальные члены судилища в подтверждение святой истинности ее слов только кудахтали: "Да, да, да..." - и с видом полнейшего сочувствия моей матери сокрушенно качали пустыми головенками... Я прямо-таки вижу эту картину! Нет, ну чистой воды змеилище (поприще змей)!!!

– Ма, я учусь хуже других? Дома что-нибудь не так делаю? Тебе хоть раз худое подсказал? Нет!? Так что ты этих дур слушаешь?

– Не с-смей так говорить о старших!!!
– Ну и т.д.

Наверное, никогда не пойму, почему это взрослые так боятся, чтобы их не осудили чужие, вгладь им ненужные люди? И почему бы это ей так вступаться за бабок? Только потому, что они "старшие"? Если бы она хоть истинной цены им не знала, а то ведь я собственными ушами слышал, как она называла их, - не в глаза, конечно, - "старыми бездельницами". И вообще интересная это вещь - бабушки. Когда на улице, скажем, дождик, и поэтому заседание наскамеечного парламента распускается на каникулы, та же Вера Леонидовна выставит толстую морду в окно и смотрит, смотрит... Может часами смотреть в окошко, как, например, на дворе идет дождик; почему-то, хоть и видно в окошко только ее лицо, мне, как только вспомню про нее, гораздо более живо представляется вид изнутри, из комнаты, - ее необъятный, растопыренный зад. Должно быть, - страшно выразительно.

"Спартака" вчера прочитал. Ожидал большего. Дурак-критик (или они все такие) в послесловии пишет, что любовь раба-гладиатора и патрицианки выглядят натянуто, а в реальности-де такого просто не могло быть... Не знаю и не могу судить. Наверное, могло. Судя по фактам, любовь - это такая штука, которая делает возможной любые комбинации. Не в том дело, просто подана эта любовь больно уж в стиле девятнадцатого века, тогда ее вот так и описывали (не все, конечно) с небесно-голубыми, до прозрачности и небесно же красивыми женщинами и с вулканическими страстями, изображаемыми, по преимуществу, через ужасно красочные монологи большой длительности. Или, может быть, так оно в прошлом веке и было, и это у меня - взгляд отсюда - туда? Но в любом случае - это современность девятнадцатого века в окружении древнеримских декораций, да еще с незаделанными швами. То ли дело Тацит. Или Петроний. Это же совершенно другие нормы отношений между людьми! Эта же книга театральна и при этом лишена символики, даже додумывать не хочется. А я и читаю-то только для того, чтобы потом додумывать.

Не очень люблю театр. И никогда не смотрю экранизации хороших, прочитанных мною книг. Представляешь себе все куда ярче, а увидишь не то, так коробит. Выпросил под страшную клятву вернуть завтра "Юность короля Генриха IV". Почему-то не читал раньше. Как это люди умудряются скучать? Написано столько книг, - на сто жизней хватит, и еще останется. Нет настроения читать, - не надо, ведь все кругом, буквально все составляет собой один гигантский вопрос, все еще требующий решения. Но нет - почему-то не обращают внимания и не задумываются. Или скучают, или мучаются. Не скучают, только когда мучаются или полны жажды к чему-то шмоточному, что есть у соседей. Я никогда не буду скучать.

III

Ночью воображал себя в Древнем Египте. Как бы я и чего там устроил. Во всяком случае - научил бы их летать: ткани они делали классные, а клей я бы сгондобил из кое-каких моллюсков, обжечь дерево на каркас - мелочь, а на планере я умудрился попробовать, - через Владьку, и у меня как-то сразу получилось. И женщины с широкими лбами и глазами цвета темного масла, в ослепительно белых, прозрачных одеждах... И я учу жрецов выращивать кристаллы и делать лазеры. Кстати, надо будет посмотреть производство стекла: при их солнце несколько хороших зеркал современного типа вполне могут заменить любую печь. И пустыня... Интересно, почему это я люблю мечтать о сухих степях, плоскогорьях и пустынях? Наверное, потому что там мало людей, и каждый поэтому велик, силен, сильнее всех и поэтому уверен в себе. Настоящий владыка, не боящийся действовать. А у нас каждого теснят все, так теснят, что почти ничего не остается.