Книга Предтеч
Шрифт:
Подойдя, он молча отобрал у нее послание, унес, и только после этого счел нужным ответить:
– Между прочим, - последнее это дело, - читать чужие письма. Особенно если они вовсе не тебе предназначены!
– Да откуда я знала! Нет, - но ты это - всерьез?!!
– А вот это уж, извини, совершенно не твое дело!
– Нет, разумеется, размолвки с родителями н дело нередкое, ноЕ
– Слушай-ка, - довольно бесцеремонно перебил он ее, задыхаясь, ты моих родителей знаешь? Нет!? Тогда заткнись, ради бога!
– А тут не может быть, - осторожно спросила она, - что это все под влиянием минуты? Знаешь, как бывает, - с вечера одно, а утром, глядишь, и другое. Как говорил один мой знакомый, - спьяну и с похмелья
– Вот тут ты, знаешь, ошиблась. Тут не импульс. Тут исход до-олгой агонии. Эта душонка как раз долго и изобретательно боролась против этого простого, ясного, единственно верного решения. Я очень боюсь, что она и сейчас хитрым образом извернулась, когда вдруг, ни с того, ни с сего я решил привести сюда тебя.
– Единственное? н В голосе ее слышалось явственное сомнение. н Но так, прости меня, не бывает. Когда человек перестает бояться смерти, решив, что жить или умереть н не так уж важно, он обретает громадную силу. Невиданную неуязвимость. Не достойнее ли был бы путь какого-нибудь отчаянного поступка, прямо ведущего к цели? Потому что как можно победить отрешившегося от попытки выжить?
– Э-э-э, - он мимолетно улыбнулся хитрой улыбкой придурка, поймавшего, по его, придурошному, мнению, собеседника на явной нелепости, - тут то-онкость есть... Не дорожить жизнью и не бояться смерти - вещи очень даже разные. Я не дорожу жизнью, совсем ее не люблю, но смерти боюсь. И того гаже, - больше смерти боюсь людей, их ярости и любой ярости вообще. Меня и сейчас, когда я решился, и, если б не ты, уже был быЕ по ту сторону, можно заставить пойти на любые унижения самым элементарным хамствомЕ Да я же писал все этоЕ Так что я тут подумал-подумал, да и понял совершенно ясно, что живу по чистому недоразумению. Этого просто не должно было быть. Понимаешь? Э-э-э, он безнадежно махнул рукой, - ку-уда тебе! Из тебя радость бытия и уверенность в себе прямо-таки прут, это видно невооруженным глазом. А у нас говорят, что сытый голодного не разумеет. Очень правильно говорят.
– О, я, кажется, нашла! Скажем так: ведь возможны же разные способы и несколько попыток. Так кому же будет хуже, если первая попытка окажется неудачной? Разумеется, если избранный сценарий будет достойным предприятием?
– Я сказал тебе, по какой причине это совершенно не подходит для меня, но ты все-таки выскажись. Потому что сдается мне, что ты имеешь ввиду что-то, что хорошо знаешь. То, как, наверное, поступают в подобных случаях где-то там у вас.
– Там, у нас, в подобных случаях отправляются в Брод. Не только в подобных, конечно: в некоторых компаниях того, кто не был в Броде, и за человека-то не считаютЕ Но когда бывает вот так (хотя есть у меня доля сомнения), - то почти без исключений.
– Я сейчас опять начну про разговоры во сне. Ты не видишь, что я вовсе тебя не понимаю, и понятия никакого не имею, что такое этот самый Брод? У нас н это мелкое место, в котором можно перейти, к примеру, речкуЕ
– НуЕ Это когда уходишь один в неизвестное, пустое, неизвестно чем чреватое место. Куда угодно - только от всех своих. Основоположником считается Прародитель Тартесс. Он был зрелым мужем, но потом, как-то само собой, это стало делом самых молодых. Когда что-то начинает теснить тебя, ты просто уходишь в Брод. Туда, где ты никому ничего не должен ни за какие благодеяния. По традиции принято считать, что уходящему в Брод ВСЕ РАВНО - жить или сдохнуть. Так или нет, но такая позиция помогает... Не знаю, как объяснить... Жить полностью, всеми клетками и нервами, в полную меру. Твердых правил нет, но все-таки не слишком похвальным считается брать себе вещи из дому... У друзей, у чужих - да. Так что помех нет.
– С ум-ма сойти! До чего же забавно выходит-то. А у нас, знаешь ли, - не поймут. Заберут в милицию и, по выяснении обстоятельств, вернут домой. И ничего, кроме ободранной
– Ага, - она рассеянно кивнула, и задумчивость эта в ее исполнении, в сочетании со всем ее обликом выглядела отчасти даже устрашающе, - у меня бренди есть, довольно приличное. Давай за компанию?
Он пожал плечами, - мол, почему бы и нет? Гостья достала из своей диковинной сумки довольно причудливую кубическую бутылку радужного стекла, плеснула в дымящиеся чашки толику бледно-желтого содержимого, и вкус у кофе стал н как огонь, и огненный аромат этот воспринимался не носом, не небом даже, а как-то всей головой, рождая буйство мыслей.
– Ты рассказал мне достаточное количество достаточно-страшных вещей, но есть и то, о чем ты не подумал: представь себе чувства того, кто по своей воле попал в необратимую ситуацию. Не тесная, залитая темной водой труба под землей, о которой ты говорил, а водоворот, черная воронка, которая засасывает тебя, и поздно становится: сожалеть, и тщетно: говорить, что пошутил и не хотел ничего такого. Только те, кто совсем уж ничего не понимают в смерти, могут думать, что это один только миг. Это только со стороны, а для любителя простых решений миг может растянуться в тысячелетия. И ты тысячелетия будешь кружиться в этом черном вихре, и будешь вопить снова и снова, что ничего такого не хотел, что ты не думалЕ Нет, это и впрямь будет самое правильное определение: не думал.
– Слушай, тебе сколько лет, а? Тысячи три? Или, правильнее сказать, миллионов двадцать? Больше? Вопрос не имеет смысла? А?
– Гораздо меньше. Примерно шестнадцать. Хотя, конечно, в каком-то смыслеЕ Пожалуй, ты снова прав: вопрос не имеет того смысла, который ты, наверное, в него вкладывал.
– Ага, - чутье, окрыленное гремучей смесью крепкого кофе с дьявольским напитком, устремилось напропалую, - это, наверное, значит, что у тебя есть еще и другие рецепты?
– Вряд ли это можно назвать рецептом. Везде, во всех обществах, есть те, кто по слабости или в силу убеждений отказались от насилия и любой борьбы вообще. Кое-где их считают находящимися под защитой волшебных сил, кое-где, как, к примеру, монахов, н под особым покровительством Бога, кое-где, - ничего такого явно не думают, даже презирают слегка, но все-таки не трогают. Нигде.
В таком случае н поздравляю. Ты, наконец, отыскала исключение. Тут трогают всех, и никто не может считать себя в безопасности, не имея зубов, когтей и наглости. Тут не скажешь, как в детстве, чур меня, не спрячешься в понарошечном "домике", не укроешься под призрачной броней. Нету никаких таких границ, понятно? Разом угодишь в придурки, и все сразу же станет еще хуже. В десять, в сто раз.
– Но ведь был тот же Христос! Он проповедовал ненасилие, но как можно назвать слабым того, к кому шли за помощьюЕ нет, не так: за Спасением?
– Ты это про того, кто обладал куда большим, чем любое мужество, пусть даже самое большое, - божественной сутью? Это было бы смешно, если бы не было ересью. Впрочем, - я, на самом деле, не верю и говорю только про то, что написано. И я знаю, что говорю. Потому что есть смысл в хороших людях и в злодеях, в серых личностях и в уродах. Даже в безмозглых идиотах есть очень большой смысл, а вот я - недопустимое по определению противоречие. Не в смысле сложной, противоречивой натуры, как говорят у нас, желая оправдать выходки какой-нибудь заслуженной и высокопоставленной сволочи, а в смысле холодильника-кипятильника или корня квадратного из минус единицы. Такого просто не должно быть, а уж наделять такую вещь душойЕ Это уж такое недоразумение, что любая вера в Бога сама по себе становится кощунством, потому что нельзя приписывать такое Всевышнему. Так что Бога все-таки нет, а потому пусть и невозможное - не существует.