Книга Мануэля
Шрифт:
– Это предлагаю я, – говорит мой друг, до сих пор не блиставший устными дарами, – только ради того, чтобы вы знали, какую словесную дрянь глотают в этот самым момент премногие ваши соотечественники на брегах нашей неподвижной реки.
Следует довольно-таки бурный диалог, насилу прерванный призывами parlez plus bas, nom de chien [132] Ролана, которому абсолютно непонятно, что происходит sub speciae bonaerensis [133] , и ядовитый смех Маркоса и Патрисио, прочитавших заметку и sotto voce клянущих натуральный пух и прославление лощеного нейлона, не говоря уж о том, что, согласно заметке, и это особенно восхищает моего друга, размер, рассчитанный на двоих, предполагают сами спальные мешки, что вызывает тревожное подозрение, будто они способны рассуждать Одной лишь бедняжке Сусане непонятны резоны столь бесстыдной интерполяции, и она готова запустить этой вырезкой в физиономию моего друга, каковой с великолепным спокойствием замечает ей, что его лепта чисто семантического свойства, дабы на ней Мануэль с малолетства учился обороняться от рекламного сиропчика, который способствует другим, телевизионным приманкам и так далее, и они спорят, вклеить заметку или не вклеить, как вдруг Патрисио достает другую бумажку и, подмигнув моему другу, дает ее Сусане. Ах нет, говорит Сусана, преступление гомосексуалистов, сами посудите, разве можно это вставлять в книгу Мануэля. Именно так, старушка, говорит Патрисио, к величайшему удовольствию моего друга, который пробежал заметку по диагонали методом Джона Ф. Кеннеди, тридцать строк за сорок секунд, ah merde, mais qu'est-ce que vous foutez [134] , шипит разъяренный Люсьен Верней, которому в
132
Говорите тише, чтоб вас (франц.).
133
С точки зрения буэнос-айресцев (лат.).
134
Ах, черт, да что вы там валяете дурака (франц.).
– Ты прав, – говорит Патрисио, – и вдобавок в этой заметке, которую я стибрил у Фернандо, когда он еще навещал нас, – а как запахло жареным, он послал нас к черту, – кроме лингвистического назидания, есть еще куча латиноамериканских нелепостей, старик, столько всего, что надо выкорчевать. Наклей это, Сусанита, наклей, обливаясь слезами, старушка, далеко нам еще до того дня, когда подобная заметка будет выглядеть как череп неандертальца или вроде того, а знаешь, это вино ударило мне в голову.
Покорно и уныло бедная Сусана берет тюбик с клеем, и таким образом
Вчера в полдень карабинер лейтенант Карлос Вальдовинос зарегистрировал новое убийство в среде гомосексуалистов, когда в доме на улице Сан-Мануэль, 2699, был найден труп официанта, «голубого», Мануэля Гонсало Руиса, 29 лет, который был задушен на рассвете другим «гомиком».
Обнаружил труп «сожитель» покойного, официант 30 лет Хосе Рейнальдо Нуньес Фернандес, который вчера в 9 ч. 30 м. пришел к своему «полюбовнику» сильно навеселе, так как всю ночь выпивал.
По словам соседей, Хосе Рейнальдо явился, шатаясь из стороны в сторону и распевая песню со следующими словами:
Любовью запретной, любовью незваной
томится душа, сжимаясь и ноя,
измученный страстью, безумной и странной,
лишился я сна,я лишился покоя.
Пройдя через калитку, он поплелся в дом.
Что произошло в доме и о чем сам Хосе Рейнальдо Нуньес Фернандес поведал репортеру «Пуро Чиле», выглядело так:
«Правду сказать, мой друг – гомосексуалист, а я всю ночь провел, «закладывая» в разных местах… ик! И когда вошел в квартиру, то увидел, что он лежит на полу, рот полон крови и вокруг шеи синяя полоса… ик!»
Он был гомик, но человек порядочный
Покойный (или покойная, sic!) более шести лет работал в баре «Сити», находящемся на углу улиц Бланко-Эскалада и Баскуньян.
Молодая симпатичная кассирша, заявившая, что ее зовут Росита, сообщила «Пуро Чиле», что Мануэль Гонсалес был человек не очень общительный и часто впадал в нервное состояние из-за ревности, которой ему досаждали его поклонники.
«В субботу, – сказала Росита, – Маноло попросил у меня разрешения отлучиться на час, мол, у него срочное дело, но на работу не вернулся, а потом я узнала, что его видели в «Франклине» с молодым парнем, тоже «педиком», у которого бакенбарды и красивая шевелюра, золотистая, как мед. Потом мне рассказали, что в субботу вечером Маноло избили в заведении некоего «педика Херардо», расположенном в районе, который называют «Пунта».
Также говорят, что ревновали его два типа: у одного кличка Негр, у другого Энрике, и предполагают, что они могут кое-что знать о дружках Маноло.
Но полиция должна также допросить Хосе Рейнальдо Нуньеса Фернандеса, близкого друга Маноло, он жил с ним в одной квартире, чтобы им обоим скрасить одиночество».
Отвечая на наш вопрос, Росита подтвердила, что «Маноло был «педик», но человек порядочный: очень работящий и вежливый; напивался он только один раз в месяц и тогда пропадал на четыре-пять дней… не больше».
Арестован сожитель
Согласно информации, полученной из неофициальных источников, убийство, вероятно, произошло около четырех часов утра в дощатом сарае близ дома, расположенного во дворе в нескольких метрах от железной ограды.
Там убийца, видимо, и задушил гомосексуалиста с помощью полоски ткани, тонкой, но достаточно прочной, которую он, обкрутив шею жертвы, затягивал до момента ее смерти.
Затем убийца, вероятно, потащил тело Маноло Гонсалеса внутрь сарая, где попытался его повесить на балке, дабы инсценировать самоубийство, но, убедившись, что это ему не удастся, убежал, оставив на месте преступления пирожок.
Некоторые соседи из числа тех, кто любит жуткие происшествия, обвиняют в преступлении Хосе Рейнальдо Нуньеса Фернандеса – он, мол, совершив убийство, убежал, а затем вернулся в 9 ч. 30 м., чтобы все его видели, – так он создавал себе алиби с целью запутать полицию.
С другой стороны, соседи указали, что мать и другие родственники Хосе Рейнальдо Нуньеса живут рядом с сараем, где обитает он, и, мол, очень странно, что никто не слышал криков о помощи или какого-либо шума, хотя оба строения практически соединяются.
Во всяком случае, дабы не попасться на удочку убийцы, карабинеры задержали Хосе Рейнальдо Нуньеса и посадили под арест, чтобы сегодня пораньше передать его судье по особо важным делам Педро Агирре Серде.
Район «гомиков»
«Район между улицами Санхон-де-ла-Агуада и Сан-Хоакин и улицей Сан-Альфонсо плюс три квартала к востоку кишит «гомиками», и, как вы сами видите, сеньор журналист, на всякую старуху бывает проруха».
Так сказал вчера корреспонденту «Hypo Чиле» житель этого района Мигель Анхель Дельгадо Ромеро, который поселился там недавно, но достаточно хорошо знает своих соседей.
– Уверяю вас, что убийца Маноло из здешних…
Он смотрит на улицу и указывает пальцем на двух странного вида типов направляющихся к жилищу убитого:
– Глядите! Эти два «гомика», что там идут, это Энрике и Негр, друзья покойного.
«Гомики» подходят к дому и, увидев, что там полно карабинеров и детективов, обмениваются следующими комментариями:
– Боже мой! Я, кажется, сейчас сойду с ума, да, да, сойду… Могла ли я подумать, что беднягу Маноло отправят на тот свет!
– И я тоже, и, если бы здесь не собралось столько настоящих мужчин, я бы ни за что не подошла сюда.
Затем, сообразив, что, если они слишком приблизятся к месту преступления, их могут задержать, оба повернули обратно, отчаянно вихляя бедрами… Ну и ну!
– Забавно, – сказал Маркосу Патрисио, – эта ночь получается совсем не такая, как я себе представлял, даже похищение Гада не такое. Всегда все происходит иначе, и очень хорошо, Сусанита, что ты вклеиваешь в книгу Мануэля сообщения, совершенно не связанные с тем, что ты думала, когда покупала этот синий альбом на улице Севр.
– Ты романтик, – сказал Эредиа, – но, говоря откровенно, я тоже воображал это похищение как цветной фильм со шпионами и драками, а тут, гляди, сидим при свече и вырезаем фигурки из бумаги, хотя, конечно, фильм еще не закончился. И покамест, чтобы дать Мануэлю кое-что посерьезней, дарю тебе, Сусана, вот эту заметку, не скрою, если ты прочтешь ее нашим блуждающим французикам, ты доставишь мне большое удовольствие в такой день, ох, долго я его ждал.
– Но ведь две колонки мелким шрифтом, – возроптала Сусана, – да еще при таком ужасном освещении, че. Ну ладно, освобождение бразильского консула, похищенного тупамаро, обращение его жены по радио и телевидению, безутешный хор лягушек-гуманистов, негодующих, что политические организации прибегают к похищениям, чтобы вызволить политзаключенных, – сказала Сусана железным тоном учительницы, подводящей к самому трудному пункту теоремы, тут еще напечатано письмо, полученное женой бразильского консула перед тем, как тупамаро возвратили ей мужа, вот оно: «Сеньора Апарасида Гомиде, Ваши страдания и страх известны всем. Пресса и радио ежедневно освещают Вашу драму: Ваш муж, дипломатический работник за рубежом, был похищен и, таким образом, оказался замешан в события политического характера. Сеньора, не одни Вы плачете. Однако о моем страдании
135
Уругвай. Цена жизни революционера и жизни посла. Тупамаро сдержали свое обещание. Как только им были даны соответствующие гарантии, отмененные 8 января после похищения британского посла, они освободили одного из трех дипломатов-заложников, Диаса Гомиде, бразильского консула, похищенного 31 июля, за несколько дней до похищения Клода Плая, американского агронома, и Дэна Митрионе, эксперта по репрессивным мерам, связанного с ЦРУ, которого похитители, вероятно, казнили в августе.
Мария Апарасида Гомиде, жена бразильского консула, многократно обращалась к тупамаро письменно, по радио и по телевидению, умоляя освободить ее мужа. Ее призывы всякий раз вызывали жалостливый хор «гуманистов», негодовавших, что политические организации прибегают к похищению, дабы добиться освобождения политзаключенных. Мы здесь приводим неопубликованное письмо, посланное сеньоре Гомиде сеньорой Борхес Виэйра Алвеш, женой журналиста Марио Алвеша де Соуса Виэйры, руководителя бразильской революционной коммунистической партии, погибшего под пытками в начале 1970 года. Этот документ, думается нам, поможет правильной оценке событий (франц.).
– Все понятно, – сказал Ролан, – зa va comme ?a [136] .
– Ах нет, уж я закончу, – сказала Сусана, гневно посмотрев на него. – «Я знаю, сеньора, что Вам не понять моих страданий, ибо для каждого его горе больнее, чем горе другого. Но надеюсь. Вы поймете, что обстоятельства, приведшие к похищению Вашего мужа и гибели под пытками моего мужа, одни и те же; необходимо осознать, что насилие-голод, насилие-нищета, насилие-угнетение, насилие-отсталость, насилие-пытка ведут к насилию-похищению, к насилию-терроризму, к насилию-геррилье; и очень необходимо понять, кто более виновен в насилии – те, кто доводят людей до нищеты, или те, кто с нею борются. Ваше отчаяние и Ваше горе показывают, что Ваш муж был любящим главой семьи, что Вы страдаете из-за его отсутствия и что его жизнь для Вас драгоценна. Марио Алвеш также был любящим главой семьи, мне также его недостает. У него осталась дочь, которую он обожал; он был умен, образован, добр, он никогда никого лично не обидел. Он погиб из любви к угнетенным, к жертвам несправедливости, к тем, у кого нет голоса и нет надежды. Он боролся за то, чтобы огромные материальные и человеческие ресурсы нашей родины шли на благо всем. Горячо желаю, чтобы было достигнуто соглашение, желанное для Вас и для тупамаро. Подпись: Дилма Борхес Виэйра».
136
Этого достаточно (франц.).
– Уже светлеет, – сказал Эредиа. – Бери клей, милочка, а я приготовлю для вас утренний кофе, самый вкусный, особенно когда его готовит бразилец.
Голос его звучал странно, был словно не его, также и походка, когда он, повернувшись спиной ко всем, почти побежал на
.Теперь надо пройти по мосту; это нетрудно, мост всего в нескольких метрах от отеля, город, как обычно, исподтишка обдает утренней суетой, небо серое, низкое, дождливое, запах горящей нефти, режут глаза афиши, этот цирк, каждую неделю меняющий рекламы – электроплиты, мебель в рассрочку, «рено», «филипс», агентства по продаже недвижимости, изъеденные временем образцы товаров, старинные порталы «Manufacture d'lnstrunents dе Chirurgie en Caoutchouc et Plastique» [137] , вывеска «Отель Террасе», мост, ведущий на площадь Клиши, на другую сторону; ничего не стоит пройти через мост, две дорожки с перилами для пешеходов, от гибели под колесами их охраняют муниципальные постановления, штрафы и другие наказания; главное – пересечь улицу, следя за красным светом и зеленым светом; ощущение почему-то такое, словно худшее осталось позади, воплотившись в оплату счета и в чаевые на облезлой стойке; нет, конечно, было бы преувеличением сказать, что пройти по мосту обратно – это проблема.
137
«Завод хирургических инструментов из каучука и пластмассы» (франц.).
Проснулись мы в половине десятого, шторы оберегали нас от рассвета и от шумов; голова не болела ни у Франсины, ни у меня, хотя бутылка из-под «Мартелля» валялась на полу брюхом кверху, выставив все свои пять звездочек; усталость, Франсина гладит мне шею и, ввернувшись клубком, говорит, что хочет есть и пить, телефон и поднос с завтраком, долгое стояние под душем, все, как всегда, начало нового, логичного, нормально предсказуемого дня жизни. Мне надо заменить мадам Франк до часу, давай побыстрей, надеюсь, здесь поблизости будет такси. Ну да, малышка, ты приедешь вовремя, в доходах твоей книжной коммерции ничего не изменится, я оставлю тебя, как цветочек, у входа, вот увидишь, ты продаешь кучу премированных романов и два-три словаря. Я искал ее глаза, голая, чистая, она сидела в изножье кровати, снова идеальная славная подруга, да, дистанция между ночью и утром у нее безупречная; я искал ее глаза, потому что в них, возможно, что-то подскажет мне путь, будет бакеном в море и передышкой, неким алиби, если когда-нибудь придется объяснять, почему я не прошел по мосту, почему не передал послание для Гарсиа. А ты, Андрес? спросила я, я должна была это спросить, потому что в том, как он искал моего взгляда, уже словно бы притаился ответ. Ладно, я-то не торгую книгами, сказал он, приподнимаясь в постели, чтобы достать сигареты, я только должен произвести учет этих последних часов, которыми тебе обязан, которые помогают, может, и не понять что-то, но, во всяком случае, помогают сдвинуться с места, пойти вперед, а остальное мало-помалу само образуется, как то велит божественная мудрость. Я не хочу, чтобы ты ушел так, сказала я, ты мне столько наговорил, теперь я вправе предположить, что ты сделаешь глупость. Видишь ли, малышка, я не знаю, что я сделаю, и, вероятно, в этом-то и состоит глупость. В общем, хоть одно я все же знаю, а именно это. Франсина поняла не сразу, оба голые, мы сидели на краю кровати, и, если исключить кровать, были вроде Адама и Евы в час изгнания из рая, погруженных в тьму и в прошлое, прикрывающих лица, чтобы не видеть дня, встающего над могилами там, внизу.
– Я не прошу у тебя прощения за происшедшее, детка, хотя это тоже форма такой просьбы, и ты не отрицай, не качай своей рыжей головой, ты меня щекочешь, и я засмеюсь, что в данных обстоятельствах не слишком достойно. Вчера вечером ты спросила, почему я хочу тебя унизить, и, возможно, после этой бутылки, после измывательств над твоей попкой и других, о коих ты помнишь, ты чувствуешь себя, как эта тряпка на краю биде: Позволь сказать тебе, что никто никогда не сделал для меня столько, в некоем смысле, который я сам едва понимаю, а тебе он показался бы неизлечимым безумием. К сожалению, трудно определить, есть ли тут какое-то равновесие, трудно определить, что я-то тебе дал с тех пор, как мы встретились вчера вечером в кафе, начиная с лицезрения мадам Антинеи, ты же ее помнишь, все, что я тебе говорил, все, что я никому, малышка, никому не говорил так, как тебе, ведь сверх всего было и другое, твоя кожа и твоя слюна, позволь, детка, сказать тебе только это, нет, я не унизил тебя, заставляя пить этот коньяк и насилуя, не унизил, все это смыл душ, все ушло, потому что я, конечно, тебя изнасиловал, детка, и, конечно, ты плакала, и, поспав часок, проснулась и обозвала меня подонком и садистом, и, говоря это, свернулась гусеницей, и пришлось начинать все снова, и это было так не похоже на прежнее – ты осознаешь, что не похоже? – а потом мы уснули сном праведников, и никаких кошмаров, и вот видишь, видишь, что у тебя в глазах, ты только взгляни в зеркало, детка, потом скажешь.
– Да, ты меня не унизил, – почти беззвучно сказала Франсина, – но ты-то, Андрес, что с тобой.
– Что ж, я уже говорил тебе, что ничего не понимаю, черное пятно все еще здесь, как вот эти шторы, но заметь, шторы-то мы раздвинем, как только ты прикроешь свои грудки, было бы жаль не увидеть такое пышное кладбище в панораме города, правда ведь, и, быть может, в какой-то миг пятно, точно шторы, отодвинется, и за ним будет не кладбище, а что-то другое, черт знает что, словом, что-то, и этим я обязан тебе, тебе и, конечно, мадам Антинее, не думай, что ты единственная спасительница.