Книга Греха
Шрифт:
— Что? Вы заразили маму?
Ярость и обида наполняют меня. Внутри клокочущая буря ненависти. Я изо всех сил бью его. Струйка крови течёт из ноздрей Николая. Он вытирает её пятернёй, подносит ко рту и слизывает языком.
— Какая чудная кровь! Хочешь? — он протягивает мне руку. Я отшатываюсь. — А ты злой, Даня! То, что делаем мы, ничем не отличается от того, что сделал ты сейчас.
— Оставьте нас в покое!
— Так забавно наблюдать за твоими судорогами, — Николай хохочет. — Ведь мне достаточно достать из кармана ампулу, навсегда сделав тебя
— Я и так один из вас, — выдыхаю я.
— Разве? — Николай доверительно шепчет. — Ты чист, Даня.
Я, задыхаясь, мямлю:
— Кто? С чего ты взял?
— Не отнекивайся, — он отмахивается. — Это видно. Ты боишься крови. Я видел твои глаза во время наших акций. Да тебя выворачивает наизнанку, когда ты касаешься любого из нас.
— Но тогда, — я запинаюсь, — почему вы не.
— Привили тебя, — договаривает Николай. — Спорю, ты пришёл к нам развлечься. Вот и мы развлекаемся, глядя, как ты трясёшься от страха.
— Суки!
— Но сейчас ты полностью наш. У тебя нет выбора, как нет выбора и у твоей матери.
Николай обводит взглядом детскую площадку:
— Какие замечательные дети! Им не хватает лишь одного — свободы. Мы готовы дать её. Всего лишь немного нашей крови, и они станут другими. Яркая, беззаботная жизнь!
Живи быстро — умри молодым! И никто не отвернётся от прокажённого, потому что сам станет таким, — заканчивает Николай.
— Вас остановят, вас остановят. — бормочу я.
— Кто?
Я подыскиваю слова:
— Правительство… полиция. кто-то же должен сделать это?
Николай встаёт со скамейки.
— Даня, неужели ты так наивен? Вирус — это власть. Им можно шантажировать, угрожать, убивать. И существует только одно противоядие. Фармацевтические компании заработают на этом миллиарды.
— Для чего этот попсовый миф про кровь Кали и антихриста?
Он ухмыляется и склоняется надо мной:
— Товар всегда должен иметь красивую легенду. Только тогда он может приносить деньги. Но цели, ради которых товар продвигают, всегда рациональны. Задача одних — дать лекарство. Задача других — предоставить больных.
— Но для чего вам деньги, если все вы заражены? Вы надеетесь выжить, как те немногие, что смогли адаптировать вирус?
— Выжившие — случайность. Мы же не доверяем случайностям. Нет замка, к которому не было бы ключа.
Николай разворачивается, пуляет окурок в траву и быстро уходит, оставляя меня на скамейке. Наедине со своими мыслями и детьми, беззаботно играющими под ясным небом.
Глава восемнадцатая
I
«Посторонний» Мерсо, герой одноимённого романа Камю, не испытывал никаких эмоций при виде своей матери в гробу. Только скуку и равнодушие. Его отстранённость — лучшее оружие против всех бед мира, совершенная адаптация под изменяющиеся условия окружающей среды.
Стоя у постели матери, я понимаю, что был героем Камю вплоть до её заражения. Когда я узнал
Слёзы делят моё лицо на три равные части. Психотерапевты на своих сеансах говорят пациентам: «Поплачьте — не стесняйтесь». Считается, что плача, мы очищаемся. Лишь недавно я стал ощущать слёзы.
Мама в постели, молочно-белая, обвешанная трубками, подключённая к пикающим и жужжащим аппаратам. Лечь рядом с ней, как в детстве, и исцелить своей любовью.
Каждую секунду в этом мире умирают люди. Умирают от старости. От разрыва селезёнки. От остановки сердца.
Почти сто человек в минуту. От передозировки. От пули. От несчастного случая.
Нескончаемый исход на тот свет.
Если ты умер, значит, дал жизнь кому-то другому. Наше существование — продукт смерти остальных. Будто их трупное мясо — материал для строительства живых клеток. Совершенная пирамида, идеальная цепочка жизнедеятельности человеческих индивидов. Если ты жив, значит, кто-то умер.
Так поступала и мама. Отдавала свою жизнь, всю себя мне. И это её последний бессознательный шаг. Мама пожертвовала собой ради меня. Она знала, на уровне подсознания, что, умерев, искупит мои грехи. Только чистые сердцем могут стать кем-то вроде Христа; только их смерть не напрасна. Мама выжила. Медики назвали это чудом. На самом деле, это ещё одна глава моей недописанной истории.
Я склоняюсь над постелью матери. Уже одиннадцать дней она в коме. Врачи просят нас смириться…
Говорят, что в такие моменты останавливается время. Мне кажется, что останавливаешься ты сам, виснешь в пространственно-временном континууме, замираешь и ощущаешь моменты глубочайшей, всеобъемлющий пустоты. Мир становится чем-то вроде прозрачной капли, огромной, полностью обволакивающей тебя, и в ней только миллиард твоих же собственных отражений; отражения под разными ракурсами и углами, видоизменённые, смешные и отталкивающие, похожие на мириады мгновений из твоей жизни, похожие на нарезку киноплёнки, миллионы кадров самого же тебя, все твои «я», которые ты называл жизнью.
Всё могло бы быть по-другому. Иначе. Перемотать время назад; какая въевшаяся банальность, и такая точная.
Мои слёзы капают на лицо матери. Будто святая вода из чаши священника. Я мечтаю, чтобы она была животворной. Когда я отойду от постели, то начну считать, отбивать слезами минуты до того момента, как мама пробудится. Или… нет, не может быть этого «или». Вера в жизнь сильнее магнетизма смерти.
Не помню, что я увидел, когда родился в первый раз. Наверное, руки врача в медицинских перчатках и свет. Зато я отчётливо помню, что видел при втором своём рождении. И никогда, клянусь, никогда не забуду. Кома матери — моё второе рождение.