Книга Греха
Шрифт:
— Двигаем, здесь недалеко.
Мы возле бледно-жёлтой пластиковой двери. На ней надпись «ЧП Саркисян». И красный крест внизу.
— Что это? Или кто это? — говорю я.
— Это врач. Тот, кто сделает мне аборт, — беззубо улыбается Лена и добавляет. — Не задавай много вопросов. Просто будь рядом.
Я нем как могила. Могила, в которой закопают её будущего ребёнка.
Мы в приёмной: стойка регистратуры, бледнозелёная потёртая софа и два пластиковых стула по бокам. Женщина за стойкой не похожа на медсестру: сальные волосы, одутловатое,
Лена подходит к медсестре. Называет себя.
— Ждите, — говорит медсестра и уходит куда-то вглубь помещения, перекатывая жирным ягодицами.
Нам так часто говорят это слово — «ждите». В очереди. При приёме на работу. При выздоровлении. Везде. Пожалуй, мы не сможем даже умереть сразу. Нам обязательно скажут заветное — «ждите».
Я беру руку Лены в свою. Жест выходит каким-то неуклюжим и холодным. Она смотрит на меня своими вдавленными в черепную коробку глазами и ждёт. Ждёт поддержки. Ждёт человечности с моей стороны.
Наверное, мне надо что-то сказать — ей так нужна поддержка. Я напрягаюсь, чтобы произнести ободряющие слова, но у меня получается лишь протяжное «н-да», сказанное с видом человека, уразумевшего жизнь.
— Это мода, это ебучая мода на материнство, — стонет Лена.
— Ты про что? — говорю я, превозмогая тошноту.
— Про материнство, — она сплёвывает прямо на пол приёмной. — Я понимаю, что в твоих глазах я выгляжу вокзальной шлюхой, наркоманкой, которая залетела за дозу, а теперь вдруг делает чёртов аборт. Я херовая, да, Даниил, херовая!?
— Думаю, я не вправе тебя судить, Лена, — медленно говорю я. — Но… ты и сама знаешь, что аборт — хреновая штука.
— Я херовая, Даня, я очень херовая, — бормочет она, словно не слыша меня. — Но именно поэтому я должна сделать этот чёртов аборт, понимаешь!? Я не хочу быть одной из них. Одной из тех, кто рожает, чтобы родить. Они ведь не для того рожают, чтобы любить. Им просто приятно, понимаешь!? Приятно чувствовать, как он колотит своими ручонками в их надутые брюха, но им глубоко по хер, что будет дальше с этим ребёнком.
Она тормошит меня за плечо, выводя из транса. Это её боль, её рефлексирующее обнажённое горе.
— А что она даст ребёнку этому, что!? Закопает под забором или бросит на мусорке! А если не бросит, так будет смотреть на этого ребёнка, в личико его светлое, и будет видеть там рожу мужа, которого презирает за то, что он с ней сделал. И лежит дитё, а она не знает, что делать, понимаешь, не знает. Хорошо если мать рядом, ей спихнуть ребёнка можно, а если нет? То, с кем она останется? С кем, блядь!? Сука эта малолетняя!? Где тут ответственность, где? В том, что она родила? В том, что аборт не сделала? Что не убила? Так убьёт она его, убьёт на хуй, только убьёт при жизни, словно и не было ничего!
Она рыдает. Её дистрофическое тело как оголённый нерв. Мне надо что-то сказать, но я никогда не умел говорить в такие моменты. Сложно успокоить боль другого, когда полон своей собственной. И я говорю:
— Лена, всё хорошо. Быть матерью не значит просто родить. Быть матерью — это дать жизнь после родов.
Из глубины приёмной появляется жирная медсестра. Равнодушно смотрит на трясущуюся в судорогах Лену и называет её фамилию. Я хочу уйти. Лена встаёт. Вытирает слёзы. Поправляет свой бледно-синий траурный балахон и берёт меня за руку:
— Будь со мной! Пожалуйста!
Грязный, пропахший лекарствами кабинет с бледными люминесцентными лампами. В самом центре гинекологическое кресло. На лотках, на столике разбросаны медицинские инструменты. В углу стол, стул и покосившийся шкаф.
Нас встречает кавказец. На нём грязный медицинский халат. Видимо, это врач. Лена здоровается. Врач говорит мне, протягивая руку:
— Альберт Саркисян, — и тут же обращается к Лене, указывая на меня, — муж, сопровождающий?
— Сопровождающий, — говорит Лена.
Саркисян смотрит на меня с определённым пониманием. И понимание это весьма мерзкого свойства.
— Я не отец, — почему-то начинаю оправдываться я.
— Молодой человек, — он улыбается, — мне это знать абсолютно ни к чему.
Лена раздевается и садится в гинекологическое кресло. Саркисян делает местную анестезию. Происходящее напоминает хорошо отрепетированную сцену жуткой психоделической постановки. Чувствую резкий порыв к рвоте.
Саркисян натягивает медицинские перчатки. Убийство начинается.
Аборт — преднамеренное прерывание беременности в сроки до 28 недель. Таково определение. Оно лживо. На самом деле, сроки беременности отнюдь ничего не решают. Важно желание.
— Возьми мою руку! Пожалуйста, Даня! — молит Лена.
Я поворачиваюсь и подхожу к креслу. Беру её руку. И закрываю глаза, чтобы не видеть, как Саркисян копошится в промежности Лены.
Хирургический аборт производят путем разного рода манипуляций, направленных на извлечение человеческого зародыша из полости матки.
В кабинете появляется медсестра. В её руках специальные расширители. Их вставят Лене, чтобы достать зародыш. Научно это называется «расширение цервикального канала». Использование расширителей нередко влечет за собой развитие недостаточности шейки матки.
Я видел это по телевизору. В эпоху телевидения и засилья информации мы сами можем научиться делать аборт. Без помощи гинекологов. Достаточно смотреть нужные передачи.
Мои глаза широко раскрыты. Как бы ни был мерзок ужас, он всегда визуально притягателен. Вижу, как на шее Лены пульсирует вена, похожая на плексигласовый шнур. Её кожа бледна, тонка и натянута, словно полиэтилен.