Книга духов
Шрифт:
Когда я снова водрузила шляпу себе на голову, сидела она идеально – так, словно я проносила ее всю жизнь.
…Вокруг нас сновали горожане. Если бы женщине вздумалось нас выдать, удирать было некуда, и я уже заикнулась о вознаграждении – сумме, несомненно, значительной для продавщицы томатов и пирожков с ветчиной.
Прежде чем встать и вернуть мне шляпу, женщина вытащила огрызок карандаша и клочок грубой оберточной бумаги, на одной стороне которого, испещренной птичками и вычеркиваниями, был записан ее приход и расход. На оборотной стороне этого клочка она что-то нацарапала, воткнула его в тулью шляпы и разгладила, приговаривая: «Жара нынче страшная. С этой бумажкой вам будет попрохладнее». Улыбкой поблагодарив женщину за доброту, я до того,
– Наденьте-ка шляпу и пока что не снимайте. – Повернувшись к Селии, она добавила: – Эта шляпа поможет вам обоим, она вас убережет от пекла. А теперь идите и не поминайте меня лихом.
Заторможенные, мы пошли по улице, не смея оглянуться. Селия один раз споткнулась и чуть не упала на колено. Я опять испугалась, не начинается ли у нее лихорадка, но перевела дух с облегчением, догадавшись, что она снова вошла в роль незрячей невольницы. Я же тем временем была способна только на то, чтобы механически переставлять ноги.
Дойдя до середины улицы, Селия утянула меня в тень гостиницы. Жестом она велела мне снять шляпу и демонстративно утереть со лба пот краем рукава.
– Не обращайте на меня внимания, – шепнула она мне, и я послушно ей повиновалась, пока она украдкой читала всунутую в подкладку шляпы записку.
Там стояло имя: Трэверс. Она вскинула свои фиалковые глаза поверх стальной оправы очков и, когда наши взгляды встретились, повторила имя:
– Трэверс. Нам поможет Трэверс.
Селия вновь вывела меня из тени на солнцепек. Теперь ее походка сделалась уверенной и целеустремленной. Мы направились к почтовой конторе, возле которой прождали довольно долго. Во всяком случае, теперь, когда мы вернулись на положение беглецов, минуты казались часами. Наконец Селия обратилась к какому-то чернокожему с вопросом, не знает ли он человека по имени Трэверс. Так зовут ее дядю, проживающего на острове; он должен был встретить ее у причала; ее хозяин (то есть я) отказался от права на собственность, так как она недавно потеряла зрение и…
Чернокожему дела не было до ее бедствий, однако разыскиваемого нами человека он назвал: Айзек Трэверс. Он высадится на берег в нескольких милях отсюда. Мы попадем в нужное место, если пойдем вот по этой самой дороге и свернем направо у разрушенной старой мельницы. Чернокожий уже нацелился уходить, но Селия вдруг схватила его за руку:
– Вы сказали, он владеет землей? Значит, он… он свободный?
– Туда идите, туда, – повторил чернокожий, кивая головой в указанную сторону. – Пешком за час доберетесь. – Он оценивающе взглянул на меня и добавил: – Ну, может, чуточку подольше. – Переведя глаза на Селию, он заключил: – А коли он приходится тебе дядюшкой, так ты вроде бы должна знать, что он на воле. Или как?
Он слегка коснулся соломенной шляпы, продавленной сверху и потрепанной по краям. Мне почудилось также, будто он еще и подмигнул, но кто его знает.
Мы молча двинулись дальше, прислушиваясь, не идет ли кто за нами следом.
23
Прибежище на ночь
Старый Айзек Трэверс и в самом деле был свободным. Ему принадлежал восемьдесят один акр земли, а его жена по имени Лотти разделяла его квакерские убеждения. Лотти и вышла на просевшее крыльцо отогнать собак и встретить нас как друзей, и она же щедро накормила нас испеченными на горячей золе кукурузными лепешками и поджаренным беконом. Когда же от посадок индиго появился сам Айзек (он радушно нас приветствовал и вопросов почти не задавал); когда Лотти принесла с подоконника еще теплый пирог с фруктовой начинкой, поставила его посередине соснового стола, за которым мы уселись все четверо; когда она взрезала поджаристую корочку, из-под которой повалил парок, приятный и сладкий, как песня дрозда… что ж, вот тогда мне и подумалось, что мы с Селией и вправду спаслись от погони
Стол из сосновых досок был облицован тонкими пластинами, потрескавшимися от долгого употребления. Края стола хранили следы острых ножей. Убранство кухни было самое простое – за исключением лампы с ярко-рубиновым абажуром и одинокой герани на втором подоконнике. От печи в углу веяло теплом. За окнами кухни и сквозь стены (доски обшивки покоробились, и комки ссохшейся глины попадали на пол) день угасал, но не о пустяках мы заговорили только с наступлением темноты.
По счастью, о прошлом нас никто не расспрашивал. Откуда мы. Как сюда добрались. Почему бежали. В том, что мы бежали, супруги Трэверс явно не сомневались. Да, разговор касался лишь нашего ближайшего будущего – куда нам теперь отправиться. О нашей скорой свободе хозяева дома говорили как о деле решенном, и это очень взбодрило нас с Селией.
– Здесь вам лучше не оставаться, – прошептал Айзек, закрывая окна, чтобы не подслушали вражеские уши. В кухне сделалось жарче, чем на вечерней улице. – Да, это будет неразумно.
Лотти, положив руку на плечо Селии, пояснила:
– Всякий портовый город – рассадник сплетен. Тайны разносятся с каждым кораблем.
Селия отложила в сторону свои очки, и, когда она взяла натруженную руку Лотти Трэверс в свои руки, в глазах ее затеплилась нежность:
– Мы не останемся ночевать. Для вас это небезопасно, и я… мы вовсе не хотим…
– Ну-ну, помолчи, – перебила ее Лотти, – делать доброе дело ради Господа нашего всегда небезопасно. Вы у нас переночуете. И уйдете из нашего дома на рассвете. Вас как будто никто не заметил. И пускай никто не увидит, как вы от нас уйдете. Этим вы избежите опасности, а с собой захватите наши молитвы. – Она плюхнулась в тростниковое кресло, застонавшее под ее весом. Лотти Трэверс была широка не только душой, но и в кости. – Ведь это Банана Мэй вас прислала, верно?
Да, подтвердила я. Хотя имени своего женщина не назвала и возле ее тележки я никаких бананов не усмотрела, конечно же, она и была эта самая Банана Мэй. Когда я только перешагнула порог дома, Лотти приняла от меня шляпу с понимающим видом. До того мы прошли на жаре по пыльной дороге несколько миль, до боли в глазах напряженно выискивая среди кустарников развалины мельницы. Заслышав позади себя стук копыт, вздрогнули. Обе готовы были схорониться за кустом, но дорога была пустой и просторной, да и засекли уже нас. Волнение улеглось, когда мимо протащился какой-то старый возчик. У него мы спросили, далеко ли до фермы Траверса. Шагов через полсотни увидите мельницу, заверил нас он; так оно и вышло.
Итак, нас на острове Амелия уже знали. В первую очередь, конечно, Айшем Лаури, но кроме Бананы Мэй надо назвать еще и двух мужчин, у которых мы спрашивали дорогу. Были они к нам равнодушны или нет, дружелюбно настроены или наоборот, им наверняка запомнилась пара – белый с чернокожей девушкой на пути от берега. Девушка слепая или плохо видящая. Мужчина высокий и худощавый, с иноземным выговором, лицо бескровное. Возьмись кто-нибудь допытываться, нас тотчас же вспомнят.
Из ящика, поставленного высоко на полку, достали две карты с разноцветными отметками. Их я восприняла как доказательство того, что Трэверсы оказывали помощь и другим, отыскивали им дорогу, которую покажут и нам.
Айзек с гордостью обвел на карте свои владения:
– Вот это моя земля – у меня и бумаги на нее есть, все чин по чину – с тысяча восьмисотого года. Купил ее еще до того, как испанцы запретили это американцам. И мы с Лотти удерживали ее при набегах через границу людей из Джорджии – они называли себя патриотами, а по мне, так были просто пиратами – до тех пор, пока испанцы не ушли.
Лотти кивала, глядя на карту, поторапливая мужа заняться более насущными задачами.
Айзек вздохнул, и как-то сразу стало ясно, что он уже немолод. Внешне он выглядел довольно крепким, несмотря на понурые плечи и сгорбленную спину, но вот этот вздох выдал тяжесть, какая лежала у него на душе.