Книга царств
Шрифт:
Впечатлительная натура Натальи не могла свыкнуться с мыслью, что брат променял ее сообщество на охоту с Долгорукими. Здоровье ее разрушалось, но никого не было, кто бы позаботился о ней, кроме фрейлин Крамер и Каро, нетерпеливо ожидавших ее смерти, чтобы поделить между собой кое-какие драгоценности. На десятый день после погребения в Петербурге герцогини голштинской великая княжна Наталья на пятнадцатом году своей жизни умерла.
Петр казался безутешным, рыдал, не спал две ночи, выехал из Слободского дворца, где жил вместе с сестрой. Церемония погребения Натальи проводилась с необыкновенной
После смерти матери царицы Прасковьи они жили как бы затворницами, терпели нехватки в приличном для их царственных особ содержании, не пользовались от императора вниманием, сообразно их высокому рождению. А ведь родные, кровные. Петр внял их горестным укорам. К каждой царевне был причислен особый штат и выделены денежные пенсионы. Старшая сестра их, Анна, курляндская герцогиня, жила за счет своей Курляндии. Ну, и пускай.
Прошло еще несколько дней, и время снова проходило в прежних забавах и совершенной праздности. Московские жители могли видеть своего второго императора, когда он, закутанный в шубу, по привычке мчался к своим друзьям Долгоруким.
VI
Печалились никонианские попы, что жалованья от государства им нет, а от мира подаяние слабое: сами миряне не всыте живут, и бог весть, как добывать попу пропитание, а ведь у каждого семья, да немалая. И кто бы мог подумать, что раскольники, заядлые и давние их враги, готовы были облегчить участь церковных пастырей своими доброхотными приношениями, а попам только и трудов, что показать в своих списках исповедальников и староверов, проживающих в их поповских приходах. Вроде бы и приискана была возможность избежать лиха, вроде бы и обхитрили раскольники замыслы властей, но некоторые малодумцы поспешили обрадоваться и сами себя выдали, похваляясь, что избежали правительственных козней. Дознались власти о ложных поповских приписках и – то одного, то другого потянули к строгому ответу.
– Ведомо тебе было, поп, что ты должен помогать властям предержащим в сыске тех, кто к ним враждебно относится? Ведомо было?
– Ведомо, – с тяжким вздохом, поникая головой, отвечал поп.
– Ежели бы ты на исповеди своего прихожанина узнавал, что он замыслил или уже совершил государственное преступление, причастен к бунту или к иным злоумышлениям, что ты должен в том случае сделать?
– Должен о том исповеднике немедля дать знать власть имущим, – как послушный ученик перед строгим учителем, отвечал поп.
– Так, – согласно кивал вопрошавший. – Донести властям под страхом смертной казни за умолчание. Отвечай, так или нет?
– Так.
– И на тебя же была возложена обязанность выявлять раскольников, уклонявшихся от платы податей, а ты что делал?
Виноват, во всем виновен опростоволосившийся поп и должен за свою промашку быть в Преображенском приказе, где под кнутом или на дыбе еще в чем повинится.
Уцелевшие,
– Праведные старцы, обретавшиеся в расколе, своей заботой животы наши поддерживали, не давали почахнуть и умереть от глада, – благодарно отзывались попы о своих недавних врагах. – Истинное, из праведных праведное ваше древлее благочестие, поклоyемся ему, и сподобьте нас, многогрешных, приблизить к себе.
Раскольники с великой охотой приближали к себе прибежавших попов, спешно перекрещивали их и переучивали вести службу по старине.
У въездных ворот на подворье Вознесенского монастыря толпились люди. Были тут и монастырские обитательницы, и миряне c последними городскими новостями: на окраине Александрова солдаты заняты устройством большого лагеря. Должно, смотр войскам будет или какое войсковое учение.
– У начальства в точности бы разузнать, зачем солдат много будет.
– А кто тебе про то скажет? Пришли – значит надобно,.. Погоди… Это кто же такие?..
Разговоры замолкли, и все обратили внимание на подъехавших к самым воротам. Великий грех приехать на лошади к святому месту. Коновязь эвон где; обезноженных несут на себе, а эти, гляди, подкатили.
С грядки телеги спрыгнул унтер-офицер и помог вылезти из телеги низкорослой, горбатой да кривобокой старушонке. Сказал:
– Кто-нибудь за лошадью присмотрите, а нам к матери игуменье надо. Как звать ее?
– Матушка Маремьяна. А как про вас доложить? – полюбопытствовала стоявшая в воротах монахиня.
– Там узнает – какие. Веди знай.
– Пожалуйте, коли так.
И повела приехавших на подворье.
– Кто ж такие-то?
– Аль не видел? Убогая. Должно, в младенчестве уронили, вот и стала горбатенькая.
– Лошадь к коновязи свести?
– А куда ж еще!
– Им бы на подворье да к самой келье матушки Маремьяны подъехать, – осуждающе проговорила послушница, отводя лошадь от монастырских ворот.
Игуменью, прилегшую среди дня отдохнуть, подняли с постели.
– К тебе, мать Маремьяна, на догляд и на послушание. Варвара Арсеньева, свояченица князя Меншикова. И мне приказ строгий даден, чтобы своими глазами видел, как ей пострижение будет. Так что имей в виду…
– Да ведь князь-то… – начала было игуменья и тут же осеклась.
– В ссылку отправлен князь, а ее – к тебе вот. Принимай, мать, и действуй, чтоб зазря мне тут не задерживаться.
Игуменья заторопилась распорядиться, чтобы все было приготовлено к постригу.
– Вот, значит, Варвара Михайловна, как… Примешь ты ангельский чин и евонной благодати сподобишься.
Варвара ничего не ответила. Надоел ей этот унтер-офицер. За дорогу расспрашивал обо всем, чего ему знать совсем не положено. Только и сказала за все время – как зовут ее да что была в семье князя своим человеком.
– Ты, наверно, тут не простой инокиней станешь. Как там ни говори, что в опале хозяин стал, а все могутный он да самосильный. В своем поместье вроде как на спокое жить станет. Узнает, что ты тут, в Вознесенском, глядишь, и наведается, – обнадеживал Варвару ее конвоир.