Клювы
Шрифт:
Ночной мотылек промелькнул в полутьме.
— Мне будет трудно без тебя, — сказал Филип тихо.
— Тетушка Камила уже не та, что прежде. Я отошла в туалет, но вместо унитаза зачем-то написала под холодильник. Очухалась со спущенными трусами посреди кухни. Так что там огромная лужа — не наступи. Когда я умывалась, из реки всплыл мой сын. Он сказал, что я могу отдохнуть. Обещал, что, если я досчитаю до ста, закрыв глаза, кошмар развеется.
Она споткнулась — Филип успел подхватить под локоть. Камила погладила его по запястью.
— Я видел жену несколько раз. Вчера ночью, войдя в ванную, я увидел не Вилму,
Камила не удивилась:
— Сказано же в той толстой книге: и мертвые воскреснут, услышав саксофон.
— Это галлюцинации. Из-за усталости.
— Хотела бы я, чтобы Песочный человек и сомнамбулы были галлюцинациями. И мертвый Альберт, и живой ты.
— Ну спасибо…
Она зачерпнула из озера воду и ополоскала шею.
— Как получилось, что твой сын в тюрьме? Не отвечай, если не…
— Отвечу. — Камила вытерла ладонь о штаны. Посмотрела на луну — зрачки ее словно заволокло белой катарактой. — Бывает разная любовь. Спасительная, которая помогает не стать монстром. И такая, что развращает и губит. Бывает зло от недостачи любви. Может быть, Вика и этого Адамова в детстве лишали ласки? Но есть зло от переизбытка. Я слишком любила своего сына. Все ему позволяла. Если его репетитор говорил, что Макс уже полгода не посещает уроки, я врала, что он нашел другого репетитора, и не ругала за то, что он шесть месяцев тратил деньги на развлечения. Если к нам приходили гости и у них потом исчезали деньги из кошельков, я прикидывалась дурочкой и подбрасывала им в почтовые ящики в два раза больше украденной суммы. Я говорила друзьям и коллегам, какой чудесный у меня сын, пока Макс пил, приторговывал травкой и избивал свою подружку. Вот от подружки я и узнала все, чего не желала знать. Она пришла ко мне как-то — такая крошечная, беззащитная. Макс вынудил ее сделать аборт. Склонял к проституции. Он планировал стать сутенером. А я помнила мальчика, который мечтал о карьере циркового артиста.
— Ты не виновата.
— Родители виноваты всегда. Я отравила его любовью. И в тот вечер, после разговора с девочкой, которую он осквернил, я впервые ударила его — но было слишком поздно. Знаешь, что такое зло?
— Догадываюсь.
— Зло, осмысленное зло — это пошлость. Нет ничего пошлее человека, отдающего отчет своим действиям и упивающегося собственным падением. Но пошлость затягивает. И Макса затянуло. Его посадили за кражу золотых сережек. Он отнял сережки у женщины, Филип. Угрожал ножом и трогал грязными лапами ее уши. — Камила потеребила мочку. На ее изможденном лице было написано омерзение. — Галлюцинации… понятно. Но я видела моего Макса на пароме. В том самодовольном ублюдке с сигарой. И в коротышке, которому я размозжила череп. И в опьяненном безнаказанностью… как звали того наркомана? Вик, да.
— Камила… — Филип привлек ее к себе. Обнял, как сестру.
— Я потеряла суть разговора, — призналась она. — Я собиралась сказать что-то умное. — Камила подняла взгляд. Внимательно присмотрелась к мужчине, обнявшему ее посреди леса. — Я.… не помню, как тебя зовут.
Сердце рухнуло куда-то вниз, в незаполняемую пустоту.
— Филип.
— Точно, — растерянно сказала она. — И правда. — Камила пошатнулась — словно откровение отняло последние силы. — Иди за наручниками… — шепнула она.
— Нет! Нет же! — Филип тряхнул ее, как соломенную куклу.
—
Вспышка озарила лицо Камилы и выгнала Луну из ее зрачков. Будто десяток прожекторов включили — ночь сгинула. Свет ударил по голове, заставил пригнуться. Озеро превратилось в зеркало, а деревья — в подобие пястных костей на рентгеновском снимке. Каждый куст, каждая травинка, каждая зазубрина на сосновом стволе — все полыхнуло: белым на черном, черным на белом. Свет заполз в дупла и уничтожил мрак. Свет проник в самые потаенные уголки леса и победил мрак. Свет влился в распахнутый рот Камилы — она кричала беззвучно, а ее горло было абажуром ярчайшей лампы, и нос стал полупрозрачным из-за избытка света в ноздрях.
Ошеломленный Филип смотрел на череп Камилы, вырисовывающийся под кожей.
«Ядерная бомба, — подумал он. — Мы в эпицентре атомного взрыва».
И свет погас.
5.9
Оксана уснула.
5.10
— Мы будем поблизости, — напутствовал Филип, застегивая молнию кофты, найденной в сарае. — Не забывайте умываться.
— Все хорошо, — сказала Оксана, поправляя волосы.
Она больше не запиналась, не грызла ногти и не расчесывала комариные укусы. То ли волшебные таблетки начисто убрали сонливость, то ли произошедшее днем, после ухода Филипа и Камилы в магазин, позволило переродиться.
А произошла любовь.
Не секс — сексом Корней занимался множество раз.
То есть и секс тоже, но не только он.
Голую и дрожащую, кожа в пупырышках, Корней занес Оксану в дом. Ее мокрые пряди пахли рекой (августом, солнцем, камышом, юностью, счастьем). Ее тяжелые груди, слишком крупные для тоненькой талии, перекатывались, жили своей жизнью. Он поймал губами светло-коричневый сосок. Там было много пупырышков по всей груди, а сосок сразу собрался, вытянулся навстречу конусом и затвердел.
— Я не хочу, — сказала Оксана, цокая от холода зубами (он напрягся). — В кровати.
— А вообще? — невпопад спросил он. Чуть не хлопнул себя по лбу от досады.
Она ответила:
— А вообще — да. Очень.
Они встали у пышущей жаром печи.
Оксана едва доставала макушкой до его ключиц.
«Такими глазами, — подумал он, умирая от нежности, — надо смотреть на цветы и звезды, а не на трупы, кровь, войну».
Он согрел ее, предварительно подержав у заслонки ладони. Чтобы ему было удобнее, она подняла к потолку руки. Налитые груди разошлись, образовав ущелье. Корней взвесил их, баюкая. Он массировал плечи, опустился на колени, чтобы отдать тепло узким бедрам. («Как же она будет рожать?» — подумал он и решил, что нормально, легко, сына и дочь.)
Они словно исполняли какой-то важный ритуал, и он действительно был важным и невероятно древним — из пещерных времен.
Серьезно и торжественно смотрела Оксана, а Корней провел языком по ее впадинкам, нарисовал линию от выпуклого лобка вверх.
Тепло обволакивало их, но дарило не отупелую истому, а силу, какой меняют направление рек.
Он оторвал Оксану от пола, она обвила его ногами.
— Я буду любить тебя, — сказала она на ухо. — Наяву и во сне.
Ее глаза косили, когда она смотрела так близко, и знание об этой особенности, детали, обезоруживало и окрыляло.