Ключъ
Шрифт:
– - Есть, есть взволнованность,-- подтвердилъ князь, впрочемъ, вполнe равнодушно.
– - А, Николай Петровичъ,-- сказалъ Фоминъ, увидeвъ входившаго Яценко.-Тоже бываете въ этой обираловкe? {85}
– - Меня не очень-то оберутъ,-- отвeтилъ, улыбаясь, слeдователь.-Картины покупаете, Платонъ Ивановичъ?
– - Платонъ Михайловичъ...
– - Простите, Платонъ Михайловичъ... Это вeдь въ "Горe отъ ума" Платонъ Михайловичъ?.. Картины покупаете?
– - повторилъ Николай Петровичъ.
– - Нынче ничего не куплю. А вотъ на дняхъ купилъ, и за гроши, за триста рублей, Андрея Матвeева, ni plus ni moins! Entre nous soit dit, j'ai roule' le bonhomme,-- сказалъ Фоминъ,
– - Ваше Превосходительство, давно къ намъ не захаживали,-- сказалъ слeдователю хозяинъ, сутуловатый и кривой человeкъ въ запыленномъ пиджакe, съ узенькимъ, съeхавшимъ на бокъ чернымъ галстукомъ.
– - Что жъ у васъ время отнимать? Вeдь вы знаете, я ничего не покупаю: не по карману.
– - Зачeмъ покупать? Покупать не обязательно. Всегда рады такому гостю. Иной разъ намъ и продавать не хочется. Вотъ Платону Михайловичу все чуть не даромъ отдаю...
– - Знаемъ мы васъ,-- сказалъ Фоминъ, очень довольный.
На лицe у хозяина появилась хитрая улыбки.
– - Какъ Ваше Превосходительство заняты сейчасъ однимъ дeломъ, въ газетахъ пишутъ,-- {86} сказалъ онъ,-- то разрeшите обратить вниманiе на эту штучку.
Онъ снялъ съ полки тяжелый серебряный канделябръ и не безъ труда поставилъ его на столъ.
– - Въ чемъ дeло?
– - Это шандалъ изъ того дома, гдe былъ, сказываютъ газеты, убитъ господинъ Фишеръ. Домъ этотъ принадлежалъ господамъ Баратаевымъ, угасшiй дворянскiй родъ. Я купилъ шандалъ на аукцiонe, года четыре будетъ тому назадъ, у послeдняго въ родe по женской линiи. Какъ этотъ домъ достался купцу, тотъ этажъ надстроилъ и весь домъ разбилъ на квартиры, такъ что отъ него, проще говоря, ничего не осталось. А прекраснeйшiй былъ домъ..
– - Вотъ какъ,-- съ удивленiемъ сказалъ Яценко.
– - Это какiе же Баратаевы?
– - озабоченно спросилъ князя Фоминъ.-Баратаевы, какъ Фомины, есть настоящiе и не настоящiе...
– - А кто ихъ знаетъ, я его пачпорта не видeлъ,-- сказалъ князь. Фоминъ подумалъ, что слово "пачпортъ" нужно будетъ усвоить: князь, какъ его предки, говорилъ "пачпортъ", "гошпиталь", "скрыпка".
– - Теперь Баратаевыхъ больше никакихъ нeтъ,-- пояснилъ хозяинъ.
– - Интересное это дeло Фишера и характерное,-- сказалъ князь.-Характерное для упадочной эпохи и для строя, въ которомъ мы живемъ.
– - Я нашъ строй не защищаю,-- сказалъ Яценко,-- но при чемъ же онъ, собственно, въ этомъ дeлe?
– - Какъ при чемъ? На правительственный гнетъ страна отвeчаетъ паденiемъ нравовъ. Такъ всегда бывало, вспомните хотя бы Вторую Имперiю. Повeрьте, общество, живущее въ здоровыхъ политическихъ {87} условiяхъ, легко бы освободилось отъ такихъ субъектовъ, какъ Фишеръ.
Яценко не сталъ спорить. На него вдобавокъ, какъ почти на всeхъ, дeйствовалъ громкiй трещащiй голосъ Горенскаго, его рeзкая манера разговора и та глубокая увeренность въ своей правотe, которая чувствовалась въ рeчахъ князя даже тогда, когда онъ высказывалъ мысли, явно ни съ чeмъ несообразныя.
– - Нашъ Сема спитъ и во снe видитъ, какъ бы заполучить это дeльце,-сказалъ Фоминъ, слушавшiй князя съ тонкой усмeшкой.
Николай Петровичъ ничего не отвeтилъ. Онъ не любилъ шуточекъ надъ людьми, въ домe которыхъ бывалъ. "Этотъ хлыщъ
– - А книгъ у васъ, вeрно, прибавилось?-- спросилъ Николай Петровичъ хозяина и, простившись со знакомыми, направился во вторую комнату магазина.
– - Обратите вниманiе, тамъ чудесный Мольеръ изданiя 1734 года,-сказалъ ему вдогонку Фоминъ.-- Знаете, т?о изданiе, ну просто прелесть.
Николай Петровичъ кивнулъ головой и скрылся за дверью. Во второй комнатe отъ вещей было еще тeснeе, чeмъ въ первой. Яценко взялъ со стола фарфоровую дeвицу съ изумленно-наивнымъ выраженiемъ на лицe, погладилъ ее по затылку, бeгло взглянулъ на марку и поставилъ дeвицу назадъ. Перелисталъ гравюры въ запыленной папкe, затeмъ раскрылъ наудачу одну изъ книгъ. Это было старое изданiе стиховъ Баратынскаго,-- его недавно кто-то вновь открылъ. Николай Петровичъ прочелъ: {88}
И зачeмъ не предадимся
Снамъ улыбчивымъ своимъ?
Жаркимъ сердцемъ покоримся
Думамъ хладнымъ, а не имъ...
"Какъ же это понимать?" -- спросилъ себя Николай Петровичъ, не сразу схватившiй смыслъ стиховъ. "Думамъ покориться или снамъ?... Да, по улыбчивымъ снамъ и жить бы, а не вскрывать разлагающiяся тeла"...
Вeрьте сладкимъ убeжденьямъ
Насъ ласкающихъ очесъ
И отраднымъ откровеньямъ
Сострадательныхъ небесъ..
Слово "очесъ" тронуло Николая Петровича; стихи его взволновали. "Въ самомъ дeлe поeхать бы туда, подъ сострадательныя небеса, въ Испанiю, что ли?" Яценко никогда не бывалъ въ Испанiи и представлялъ ее себe больше по "Карменъ" въ Музыкальной Драмe. Но Ривьеру онъ видалъ и любилъ. Въ памяти Николая Петровича проскользнули жаркiй свeтъ, кактусы, бусовыя нити вмeсто дверей, малиновое мороженое съ вафлями, женщины въ бeлыхъ платьяхъ, въ купальныхъ костюмахъ -- полная свобода, отъ заботъ, отъ дeлъ, отъ семьи... Наталья Михайловна и Витя вдругъ куда-то исчезли. Яценко побывалъ въ Монте-Карло года за два до войны, проигралъ тамъ семьдесятъ пять рублей и былъ очень недоволенъ собою. Наталья Михайловна придумывала для игорнаго дома самыя жестокiя сравненiя: называла его и позоромъ цивилизацiи, и раззолоченнымъ притономъ, и болотнымъ растенiемъ, и пышнымъ м?а?х?р?о?в?ы?м?ъ цвeткомъ,-- почему "махровымъ",-- этого она, вeроятно, не могла бы объяснить. Но теперь, на разстоянiи, и раззолоченный притонъ былъ прiятенъ Яценко. Ему {89} вспомнились сады изъ непривычно-прекрасныхъ змeистыхъ растенiй, зданiя нeжнаго желтовато-розоваго тона, съ голубыми куполами, съ причудливыми окнами, балконами, статуями, въ томъ стилe, надъ которымъ принято было смeяться, какъ надъ вполнe безвкуснымъ, и который Николай Петровичъ въ душe находилъ прiятнымъ и своеобразнымъ. "Хоть книгу купить и на досугe вечеромъ почитать стихи"... На переплетe изнутри была написана карандашомъ цeна: 20, съ какой-то развязной скобочкой. "Четырехмeсячное жалованье Вити, всe развлеченья мальчика за треть года",-подумалъ со вздохомъ Николай Петровичъ. Онъ положилъ книгу на мeсто и вышелъ изъ магазина.
XVII.
Швейцаръ у вeшалки перваго этажа радостно-почтительно привeтствовалъ Николая Петровича. Осанистый, дородный адвокатъ съ нетерпeнiемъ на нихъ поглядывалъ. Только повeсивъ шубу Яценко и убравъ въ стойку его калоши съ отскочившей вкось буквой "Я", швейцаръ обратился къ адвокату. Монументальный адвокатъ оставлялъ на чай щедрeе, чeмъ слeдователь, но швейцаръ дeлалъ поправку на огромную разницу въ ихъ средствахъ. Мелкiе служащiе суда отлично все знали, кто сколько зарабатываетъ и на какомъ кто счету.