Ключ
Шрифт:
— Почему враки? — неожиданно возразил Демид, слушавший старика внимательно. — Насколько я понимаю, такая машина возможна. Все будет зависеть от того, какое количество информации вы сможете вложить в ее память.
— То же самое сказал мне и он. И создать такую машину сможешь?
— Нет, сейчас не смогу. Надо сначала закончить институт, ума поднабраться… И вообще, такая проблема меня не интересует. Глупости все это.
— Как это глупости? — закашлялся от волнения старик. — Ты просто не понимаешь, что говоришь. В твоих руках будут деньги. Большие деньги! Сколько
— Не деньги, а тюремные нары.
— Неправда! Если у тебя будет ключ, ты неуловим. На всю операцию понадобится тридцать секунд. Я проверял. Никакая милиция не успеет. А деньги — величайшая сила на свете. Всем деньги нужны! И было бы у меня их навалом, родись я позже. Рано родился — вот в чем беда, разминулся с технической эпохой. Зато ты родился в самое время. Бери мои книги, труд всей моей жизни. Верю: ты сделаешь такую машину… Заводов, выпускающих сейфы, у нас не так уж много, семь-восемь. В старые годы не лезь, возьми на прицел сейфы, сделанные после войны…
— И не подумаю.
— Пойми, я не о твоем богатстве пекусь. Мне хочется умереть, зная, что труды мои не пропали. Неужели не ясно: всю жизнь думать, работать и — остановиться у самого порога.
Он поднял три толстых фолианта, переплетенных в коричневую кожу, и протянул Демиду.
— Спасибо, — поднялся со своего стула юноша, — как говорится, благодарю за доверие, но ничего из этого не выйдет. В таком наследстве не нуждаюсь. Передайте кому-нибудь другому, лучше всего — своей внучке. Она этим добром сумеет распорядиться лучше меня. До ума доведет дело вашей жизни. А за рассказ спасибо, и в самом деле интересно, такое не каждый день услышишь.
Старик застонал, устало откинулся на подушку, слышалось его тяжелое, прерывистое дыхание. Демид переждал, когда больной вновь открыл глаза.
— Будьте здоровы, — сказал он.
— Иди! — сердито бросил Вовгура.
Демид вышел и в коридоре наткнулся на Ларису.
— Не договорились, уголовники? — спросила девушка, насмешливо улыбаясь.
— Подслушивала? — ответно усмехнулся Демид.
— Скажешь тоже! Да он все слышит, каждый шорох, вздох и то слышит. Просто дверь приоткрылась и последние слова долетели. Ну что ж, будь здоров.
— Постараюсь, — весело ответил Демид.
Глава вторая
В Киеве стояло жаркое лето, шел июнь, и тяжелые тучи чуть ли не каждый вечер собирались над городом, чтобы пролиться на зеленую веселую землю звонким дождем. А утром небо вновь сверкало глубокой, чистой голубизной, и солнце сияло яростно, будто нарочно подчеркивало вечность жизни на земле, ее красоту и радость. И просто не верилось, что на фоне такой живой, мощной красоты могли существовать и смерть, и горе, и жестокость.
На другой вечер, после того как схоронили маму («такая молодая, а хвороба съела ее за два месяца», — говорили соседи), Трофим Колобок, отчим тогда одиннадцатилетнего Демида Хорола, вернулся с работы, как обычно, в семь, позвал мальчика в свою большую светлую комнату, где прежде жила мама и еще сохранился
— Садись, поговорим.
Демид стоял около обеденного стола. Комната была просторной, светлой. Массивный буфет у одной стены, большая кровать тщательно застлана светлым одеялом, на стене — вышитый ковер: белоснежный лебедь плывет по синей воде к зеленому берегу. Платяной шкаф притулился в углу. С потолка над столом свисала лампа под ярким абажуром.
«Почему все абажуры оранжевые?» — неожиданно спросил себя Демид, но ответить не успел, потому что Колобок сказал:
— Садись.
Демид послушно сел на стул у окна и почему-то подумал, как может вдруг измениться, стать чужой комната, где каждая вещь, каждая малейшая трещинка на паркете, по которому он учился ходить, была знакома до боли.
— Давай-ка мы с тобой поговорим раз и навсегда, — веско сказал Трофим Иванович. — Ты еще несовершеннолетний, неопытный, в одиннадцать лет решить свою судьбу не можешь. Но я человек порядочный, честный и в память своей жены, а твоей матери, сделаю то, чего мне, возможно, не следовало бы делать. В интернат тебя не отдам, сам воспитаю честным и порядочным, похожим на меня человеком.
Демид молчал. Вот как оно получается: думал, что Трофим Иванович грубый, равнодушный человек, а на поверку вышло иное — великодушный и благородный. Как же ты, Демид, не заметил этого раньше?
— Да, я человек надежный и порядочный, — продолжал Колобок, — и все, что обещаю, выполню. Но ты мне чужой, не мой сын, и мне нужно знать, что деньги, которые я истрачу на твое содержание и воспитание, на пропитание и учебу, ко мне когда-то вернутся.
— Я согласен, — сказал Демид.
— Подожди, — остановил его Колобок. — Выслушай сначала. Ты вырастешь, пойдешь работать на завод или в учреждение, станешь зарабатывать и вот тогда отдашь долг, вернешь все, что я на тебя затрачу. Таков уговор. Пойми: свою старость мне тоже нужно обеспечить. Кто обо мне подумает, если не я сам?
— Я вас никогда не брошу, Трофим Иванович, — твердо сказал Демид.
— Этого от тебя никто не требует, — сказал Трофим Иванович Колобок, — станешь взрослым, женишься, я тоже еще не очень-то старый, все может случиться, но в одном я должен быть уверен: деньги ты мне вернешь.
— Конечно, верну, — с готовностью согласился Демид.
— Сколько же ты мне отдашь? — неожиданно улыбнулся Колобок, и короткие пшеничные усы его насмешливо шевельнулись.
— Сколько буду должен, столько и отдам.
— Правильно, я человек щепетильный, точнее сказать, болезненно честный. Смотри, вот книжечка, — Колобок достал из кармана красный ледериновый блокнот. — Сюда я буду заносить все расходы, связанные с тобой. Первого числа каждого месяца буду сообщать тебе, сколько ты мне задолжал. Ты, если захочешь, сможешь проверить каждую мою запись.
— Я вам все, все отдам, — горячо воскликнул Демид. — Трофим Иванович, я вас очень, очень люблю!
Выкрикнул эти слова и сам испугался своего неожиданного проявления чувств.