Ключ к полям
Шрифт:
Накрапывал дождь, фонари не горели. Такси, потоптавшись на месте, как огромный светляк, берущий разгон, растаяло в темноте. Я до сих пор с ненавистью вспоминаю и эту желтую колымагу, и ее монументального шофера со взглядом лукавого всезнайки, и весь тот путь — неоновый кошмар, — который мы вместе преодолели. Расплачиваясь, я нагнулся к шоферу: он был в высоких желтых сапогах. Эти сапоги, вкупе с фальшивым «вам помочь» и сардонической складкой у маленького тонкого рта, сделали воспоминания о том вечере невыносимыми.
Я не мог разглядеть Жужиного лица, хоть она и стояла рядом. Во влажном воздухе, как капля, которая никак
— Мы где?
— Ты только успокойся…
— Я спрашиваю, куда ты меня привез?
— К себе домой.
— Зачем?
— Я же говорил, я хочу помочь тебе…
— Нет, это невозможно! Я схожу с ума.
— Давай зайдем на минутку. Посмотришь, как я живу…
— Ты маньяк?
— Ну почему сразу маньяк…
— А что тогда?
— Я же говорю…
— Ты запираешь меня в комнате, врешь про начальство, дерешься, заманиваешь в какую-то дыру, где даже звук собственного голоса кажется диким, и все это — не переставая талдычить о непонятной и никому не нужной помощи. И ты утверждаешь, что не псих?
— Давай посмотрим на это под иным углом…
— И ты все время врешь. Ты патологический врун.
— Послушай, зайдем ко мне, всего на минутку. Просто поговорим. Глупо стоять под дождем, на холоде, где даже лиц друг друга невозможно разглядеть…
— Я еду домой. Который час? — По шороху я понял, что она копается в сумке.
— Поздно. И маршрутки не ходят. А если ты ищешь свой мобильный…
— Что? — копошение прекратилось.
— Я его на время конфисковал, пока ты спала.
— Сволочь.
— Ну, не сгущай краски.
— Ладно, плевать. Я ухожу.
— Ты даже не знаешь, в какой мы части города. — Я старался казаться спокойным.
— Ничего. Как-нибудь выберусь.
Выйдя на середину дороги, она как старательный школьник посмотрела в одну сторону, затем в другую и решительно зашагала к завернутому в ночь шоссе. Я улыбнулся ее чутью и понял, что нужно действовать, пока не поздно. С наигранной развязностью я крикнул:
— Что, боишься?
Тень остановилась:
— Боюсь?
— Боишься меня.
— С чего бы? Чушь какая.
— Боишься.
Я напряженно вглядывался в застывшую на дороге фигуру. Она повернула голову. Вот сейчас засмеется, метнется вперед, растает.
— Ладно.
— Что ладно? — не понял я.
— Твоя взяла. Я остаюсь.
Лихорадка субботнего вечера
Ты берешь обыкновенный мангустин и жаришь его на петеяровом масле. Минут пять.
— Говорю вам, лиловое с медом.
Завернутая в плед, как гусеница в сухой лист, я сидела в кресле-качалке и, запрокинув голову, сквозь пыльные соты окна вглядывалась в небо. Оно было переменчивым, впрочем, как и всегда.
— Только что был мокрый песок, и нате вам — лиловый!
Бип, бросив недочищенную морковку, подбегал к окну, впивался глазами в небо, затем, словно сравнивая, в меня, качал головой, кутал, прикладывал мягкую ладонь ко лбу и, постояв с минуту, отнимал прохладу и возвращался к столу.
За окнами, источая
Бип, манипулируя Чио и Тимом, как художник-виртуоз сразу двумя кистями одновременно, приступил к написанию очередного кулинарного шедевра. По субботам маленький сатрап устраивал свои приемы — заседания «Клуба любителей жизни», как он их называл. Подготовка к ним нередко начиналась с самого утра. Чио, в подкатанных до колен желтых шароварах, свободной белой блузе и неизменной черной бархатке драила полы, как заправский юнга, попыхивая запретной сигаретой; Тим, как всегда по утрам пасмурный и неразговорчивый, проверял запасы горючего, позвякивая бутылками за барной стойкой; сонный Лева хвостом ходил за Бипом и впитывал все происходящее с еще большим изумлением, чем обычно. Поутру доставалось всем, даже Мими не смела выкинуть одну из своих «штук» и смиренно отсиживалась с Памелой наверху. Я отделалась сравнительно легко, исполняя вечером обязанности мажордома: принимала зонтики, пальто, плащи и шляпы, развешивала их по крючкам в прихожей и достигла в этом деле небывалых во всех смыслах высот. Мне нравилось выхватывать у вечера эти первые мгновения, когда маски еще не надеты, но мысли и чувства уже припорошены карнавальной мишурой.
Озадачив верноподданных, Бип Суровый заменял царские регалии кухонными: монарший венец — пухлым поварским колпаком, скипетр с державой — половником и перечницей, затягивал потуже крапчатый фартук, и начиналось священнодействие. Звенели растревоженные кастрюли, кипела, наевшись соли, вода, мерцало масло в узкой бутылочке, зелень кудрявилась и оживала, сверкали и вгрызались в сочную мякоть ножи, потрескивала голодная сковородка, и над всем этим царил, одним движением лохматой брови отдавая приказы, Бип I — король-солнце нашего густонаселенного королевства. Посторонние к колдовскому котлу не подпускались и близко, а особо любопытные были гонимы и жестоко поколачиваемы, «невзирая на лица». Разве что иногда, в знак особого благоволения, одному из подданных дозволялось достать из буфета баночку с таинственным содержимым, сбегать на огород за зеленью или проверить поведение огня под мурлычущей кастрюлей.
В ту субботу Чио и Тиму было высочайше дозволено почистить овощи для рагу — событие неслыханное, беспрецедентное в нашем гороховом королевстве. Чио подошла к происходящему со всей серьезностью: в ее высокой, как вавилонская башня, гульке пылал оранжевый тыквенный цветок, полосатая юбка и черный корсет переливались на солнце, как доспехи средневекового рыцаря. Тим тщательно выбрил свой длинный прямоугольный подбородок, облачился в канареечные придворные брюки и придворную, оливковую в пальмах, сорочку.