Клятва Рыцаря
Шрифт:
В течение всех пяти актов Селимена почти не сходила со сцены.
После четвертого акта де Батц вскользь заметил:
– Я имею счастье быть лично знакомым с мадемуазель Ланж. Если вы хотите быть представленным ей, то мы можем пройти после спектакля в фойе.
Хотя осторожность шептала Арману: «Не поддавайся!», но ему не было еще и двадцати пяти лет, и мелодичный голос Ланж заглушал предостерегающий шепот совести, заставляя забыть даже долг относительно вождя Лиги.
Горячо поблагодарив услужливого приятеля,
Глава 3
Когда по окончании спектакля молодые люди вошли в артистическое фойе, оно было полно народа. Бросив в него быстрый взгляд через открытую дверь, де Батц поспешно увлек приятеля подальше от Ланж, сидевшей в отдаленном уголке и окруженной почитателями с бесчисленными цветочными подношениями.
Арман и де Батц вернулись на сцену, где при дымном свете сальных свечей слуги убирали декорации, не обращая внимания на медленно прохаживавшихся двоих мужчин, погруженных в собственные мысли.
Заложив руки в карманы и опустив голову на грудь, Арман тихо ходил взад и вперед, бросал по сторонам быстрые взгляды каждый раз, когда на опустевшей сцене раздавались чьи-нибудь шаги или издали доносился звук женского голоса.
«Благоразумно ли ждать здесь? – пришло ему в голову. – Ведь де Батц сам сказал, что от Эрона и его шпионов мы никогда не отделаемся».
В фойе мало-помалу все затихало. Сначала удалились поклонники артисток, затем актеры. Последними покинули фойе артистки, спеша по расшатанной деревянной лестнице в находившейся позади сцены маленькой, темной, душной клетушке, носившей громкое название грим-уборных.
Арман и де Батц с нетерпением ожидали, пока все разойдутся. Когда толпа, окружавшая Ланж, немного поредела, Сен-Жюсту удалось бросить несколько взглядов на изящную фигуру девушки. Прохаживаясь между сценой и открытой дверью в фойе, он невольно любовался хорошенькой головкой в напудренном парике, соперничавшем белизной с нежным цветом кожи Ланж.
Де Батц бросал нетерпеливые взгляды на окружавшую артистку толпу и, казалось, не мог дождаться момента, когда ее оставят наконец одну. От него не укрылись восхищенные взгляды, которые Арман бросал в направлении фойе, и это обстоятельство, по-видимому, было ему очень приятно.
Наконец барон с чувством глубокого удовлетворения увидел, как Ланж пошла к двери, посылая прощальные приветы своим поклонникам, с сожалением расстававшимся с нею. В ее движениях было много детской безыскусственности; она, видимо, не отдавала себе отчета в своей привлекательности, но откровенно радовалась успеху. В руках у нее был целый сноп душистых нарциссов, привезенных из какого-то мирного уголка благодатного юга. Быстро выйдя из фойе,
– Вы были так окружены, мадемуазель, – сказал он своим мягким голосом, – что я не отважился проникнуть в толпу ваших поклонников, хотя непременно хотел лично принести вам свои почтительнейшие поздравления.
– Ах, это наш милый де Батц! – весело воскликнула артистка. – Но откуда вы явились, мой друг?
– Тсс!.. – прошептал он, не выпуская ее маленькой ручки и приложив палец к губам в знак молчания. – Умоляю, не называйте меня по имени!
– Ну, вам нечего бояться, пока вы здесь! – произнесла Ланж с кажущейся беззаботностью, хотя дрожащие губы не оправдывали ее слов. – Раз навсегда решено, что Комитет общественного спасения не посылает своих шпионов на театральные подмостки. Если бы нашего брата стали отправлять на гильотину, то спектакли очень пострадали бы: артистов нельзя заменять по первому желанию, и тех из них, которые еще живы, надо беречь, а не то граждане, которые теперь управляют нашей судьбой, не будут знать, куда пойти вечером.
Хотя красавица проговорила все это с присущей ей веселостью, тем не менее не трудно было заметить, что постоянная тревога, в которой приходилось жить каждому, не могла не отразиться даже в этой юной, почти детской душе.
– Пойдем в мою грим-уборную! – предложила она. – Здесь нельзя замешкаться, потому что сейчас потушат свет. У меня есть собственная грим-уборная, где мы можем спокойно побеседовать.
С этими словами Ланж быстро направилась к деревянной лестнице.
Арман, державшийся все время в стороне, сначала не знал на что решиться, но по знаку де Батца последовал за ним и артисткой, напевавшей какую-то песенку и ни разу не обернувшейся взглянуть на своих спутников.
Войдя в крошечную грим-уборную, она бросила цветы на стол, на котором в беспорядке валялись коробочки, баночки, письма, пуховки для пудры, шелковые чулки и батистовые косыночки. Когда она обернулась к своим гостям, в ее глазах снова сверкал веселый огонек.
– Закройте дверь, мой друг, – обратилась она к барону, – а потом садитесь где хотите, только не сядьте на какую-нибудь мою баночку с дорогим притиранием или коробку с драгоценнейшей пудрой.
Де Батц поспешил повиноваться.
Тогда артистка, обратившись к Арману, вопросительно произнесла своим мелодичным голосом:
– Месье?..
– Сен-Жюст к вашим услугам, мадемуазель, – ответил Арман с низким, изящным поклоном во вкусе благовоспитанного английского двора.
– Сен-Жюст? – с некоторым замешательством повторила Ланж. – Вероятно?..
– Родственник гражданина Сен-Жюста, которого вы, без сомнения, знаете, мадемуазель, – пояснил Арман.