Клятва на мече

Буянов Николай Анатольевич

– Он почти замерз, – продолжал старик, – пролежав много времени в снегу… Но отец спас ему жизнь. А потом взял его в ученики.

– Но почему он не сделал продолжателем вас, своего сына?

– Потому что Шар не захотел разговаривать со мной. А его принял сразу, будто ждал долгие годы.

Голос старика был ровен и беспристрастен. Но Гоги видел: старая рана и не думала закрываться – она медленно кровоточила, саднила и ежеминутно напоминала о себе тупым нытьем, от которого хотелось лезть на стенку.

– Я на коленях умолял отца не доверять пришельцу. А он только посмеивался

надо мной. Он считал, что мной движет лишь зависть… А мной двигал страх. Однажды я даже попробовал отравить пришельца. Я приготовил для него самый хитрый яд, который только знал… Он должен был подействовать. Но не подействовал.

– И что?

– Пришелец выжил. Отец снова спас его никчемную жизнь. А меня… Меня он выгнал из дома.

Старик замолчал.

– А что было потом? – осторожно спросил Георгий.

– Потом пришелец убил моего отца.

Гоги поджал губы и с сомнением поглядел на тибетца. И с неудовольствием подумал, что старикан его попросту дурит. Туманит мозги, вешает лапшу на уши и втихомолку посмеивается над дикарем-европейцем… Впрочем, в узких, как щелочки, неподвижных глазах старика не было и намека на усмешку. И вообще ничего не было.

Убил отца…

– Разве Шар не смог его защитить? Тибетец покачал головой:

– Одно из искусств, которым владел мой отец и которое передал чужеземцу, состояло в приемах сокрытия своих истинных устремлений от других. Это очень сложное искусство, оно известно немногим… А уж мастерами могут считать себя вовсе единицы. Я его так и не постиг… Иначе бы пришелец умер от моего яда. Отец не сумел распознать его истинных намерений. Он безоговорочно доверял ему во всем – до последнего мгновения. Он умер, улыбаясь, так ничего и не заподозрив…

– И убийца скрылся? – спросил Георгий. – Его не задержали?

– Если убийца – Тхыйонг, его невозможно задержать. Он может обернуться кем угодно: твоим учителем, родным братом, самым близким другом.

– А Шар?

– Шар исчез вместе с пришельцем.

Старик замолчал. Гоги негромко кашлянул и осторожно спросил:

– Почему вы рассказали мне все это?

– Потому что Шар в злых руках может быть очень опасен. Все мои предки были его Хранителями – я тоже был рожден для этой цели… То есть так думал мой отец. Однако он ошибался. Шар не принял меня. Я не смог продолжить династию.

– А почему вы решили, что я смогу помочь?

– Ты нашел ксилограмму.

– Вы знаете, о чем в ней говорится? – встрепенулся Георгий.

– Нет. Но я знаю, что путь к Шару долог и труден. А начало этого пути – здесь.

– Вы говорите загадками.

Старик рассмеялся, словно рассыпался по полу сухой горох.

– Жизнь вся состоит из одних загадок. Одни из них стройны, красивы и интересны, а другие – исполнены крови, смерти и страха. Но раскрывать их все равно приходится, хотим мы этого или нет.

Старик тибетец исчез на следующее утро. Сколько бы Гоги ни расспрашивал о нем шерпов и местных рабочих, никто не мог сказать ничего вразумительного. Тхыйонг! Разве может простой смертный познать то, что известно лишь Посвященному? Но он не Посвященный. Последним в их роду

был его отец, а он сам… Это не важно. Он сам может считать про себя, что милость богов оставила его. Боги могут думать по-другому. И Георгий убедился, как уже убеждался множество раз: здесь другая страна. Другой мир, иная грань кристалла, где не действуют привычные законы Вселенной.

Разговор со стариком странным образом на него подействовал. Несколько дней он ходил по лагерю сам не свой, практически не вмешиваясь в работу экспедиции и даже, кажется, забыв о знаменитой (теперь знаменитой!) ксилограмме, найденной в раскопе. Все руководство легло на плечи Януша Гжельского – могучего рослого поляка, носившего усы а-ля Тарас Бульба и равнодушного ко всему, что не касалось археологии.

Януш был хорошим заместителем. Он с воодушевлением принял на себя командование, тем более что проблем с подчиненными не возникало: находка древнего документа добавила в кровь каждого изрядную порцию адреналина. Всем мерещилось: вот еще одно усилие, последний взмах лопаты («Стоп! Я же сказал, лопаты отставить! Нежнее надо быть, нежнее. Не котлован под коровник копаем!») – и раскроются тайные катакомбы с несметными сокровищами – не алмазы с изумрудами, но что-нибудь бесценное для науки, размером с Александрийскую библиотеку. Даже Настенька Фельдман, по часу каждое утро отдававшая маникюру, заразилась, похоже, всеобщей «золотой лихорадкой».

Георгий смотрел на все происходящее со спокойным равнодушием.

– Ты не заболел?

Он пожал плечами. Януш, засунув руки в карманы широченных, обрезанных по колено джинсов, встал рядом и пыхнул дымом из «капитанской» трубки. Кроме штанов и пыльных кроссовок, на нем были только ярко-красные подтяжки, крест-накрест пересекавшие загорелый волосатый живот.

– Все не можешь забыть того старика? Выброси из головы. Наверняка просто местный сумасшедший. Хотя его рассказ интересен, я имею в виду в фольклорном плане. Секта шаропоклонников – это что-то новенькое.

Гоги промолчал. Он не мог рассказать Янушу, что видел этот Шар. Или ему показалось, что видел…

…Он ясно помнил ту ночь – во всех подробностях, в малейших деталях.

Она была тихая и холодная, та ночь. Молодежь долго бренчала на гитарах у костра (беззаботные туристы, ни дать ни взять), вызывая у Гоги смутную зависть: целый день, черти, не вылезали из раскопа и завтра не вылезут, а сил хватает еще и на полуночные бдения. Сам Георгий был так измотан, что не мог даже заснуть – так и бродил призраком меж палаток, ссутулившись, засунув руки в карманы и изо всех сил борясь с черными мыслями.

Периметр раскопа был обозначен маленькими лампочками, выкрашенными красной краской. Там, где в проволочное ограждение было встроено некое подобие калитки из грубых деревянных брусьев, какой-то остряк повесил большой красный фонарь. Костер догорал, гитара уже не звучала в полный голос, а только позвякивала одной струной, тоненько, будто по необходимости.

– Не спится? – спросил Гоги.

Парень с гитарой мотнул головой, по-пиратски перевязанной косынкой, и спросил в ответ:

– Хотите чаю?