Клятва королевы

Гортнер Кристофер Уильям

Я дала знак Карденасу, который выступал в роли моего главного секретаря и руководил комиссией из университетских юристов.

— Сообщите моему секретарю о том, кто преступники и где их можно найти, — сказала я просителю. — Я прослежу, чтобы их арестовали и… — я многозначительно взглянула на Медина-Сидонию, — судили. В случае если их признают виновными — а я уверена, что так и случится, — их выпотрошат и развесят части их тел на городских воротах как предупреждение другим, что защита Изабеллы Кастильской распространяется на всех ее подданных, независимо от веры или положения.

Проситель поклонился, по щекам его потекли

слезы.

— Да благословит вас Бог, Majestad, — прошептал он, и Карденас повел его к столу, чтобы записать жалобу.

— Не следует потворствовать толпе, ваше величество, — услышала я резкий голос Медина-Сидонии. — Этим вы лишь поощряете их вызывающее поведение.

— Мне кажется, это вы его поощряете, сеньор герцог, — возразила я, яростно глядя на него.

Он низко поклонился, бормоча извинения.

Чувствуя металлический вкус во рту, я снова повернулась к очереди просителей. Медина-Сидония знал, чего я ожидаю, и, когда несколько дней спустя мне сказали, что ворота Севильи увешаны разорванными и окровавленными клочьями тел приговоренных, я приободрилась. Если обитатели этого котла беззакония считали, что я пойду на поводу у жалости или уклонюсь от слишком жестоких мер по причине того, что я женщина, то они ошиблись. Что бы ни случилось, я не собиралась останавливаться, пока не добьюсь полного законопослушания. Я продолжала вершить справедливость, невзирая на ранг или пол и не позволяя ни одному преступнику избежать наказания. Чтобы внушить больший страх передо мной и перед столь ужасающе попираемым законом, однажды я намеренно заметила при всех в зале, что для меня нет большего наслаждения, чем смотреть, как вор поднимается на эшафот, — после чего многие ждавшие встречи со мной съежились, а некоторые тайком выскользнули из очереди и сбежали.

Наконец прибыл епископ Севильи и потребовал личной аудиенции.

Я выставила Медину Сидонию за дверь и очень этому порадовалась, едва услышав слова епископа. Он слыл добрым человеком, понимающим и сочувствующим, но того, что он сообщил, я не ожидала.

— Ваше величество, вы проявили себя образцом добродетели, — сказал он, — но народ Севильи… начинает бояться. Многие покидают город в страхе, что ваше присутствие закроет дорогу всем надеждам на милосердие.

Нахмурившись, я посмотрела на Карденаса:

— Это правда?

Карденас заглянул в папку, которую держал в руке, и кивнул, серьезно глядя на меня зеленовато-голубыми глазами:

— Да, Majestad. Свыше ста дел, о которых мы слышали, остались нерешенными, поскольку либо истец, либо обвиняемый не вернулись, чтобы выслушать наше заключение.

Я в замешательстве снова посмотрела на епископа:

— Понятия не имею, в чем дело. Сожалею, что внушила страх моим подданным, ибо не имела подобных намерений.

— Я никогда так и не думал, — поспешно заверил он. — Просто… в общем, народ более склонен ко злу здесь, на юге, где мы столь долго прозябали под властью ни на что не способных сеньоров и постоянной угрозой со стороны мавров. Прибытие вашего величества — благословение и великая честь для нас. Но, осмелюсь заметить, ту несправедливость, которой наводнена Севилья, не искоренить за одну ночь.

Слова его прозвучали подобно удару. Со всей ясностью я вдруг поняла, что мои рьяные усилия по восстановлению порядка в Севилье — лишь тщетная попытка оправдать себя в глазах Господа, доказать, что я все еще достойна Его благосклонности.

Я оставила дочь и мужа, свои обязанности в Кастилии и отправилась в эфемерное путешествие за искуплением вины. Снова позволила самолюбию взять верх над разумом, так же как и в тот ужасный день в полях возле Тордесильяса, когда я отчитала Фернандо перед нашим войском.

— Нет, — тихо сказала я. — Полагаю, нет. Вы дали мне мудрый совет, монсеньор.

Я встала, позволив украшенному драгоценными камнями платью расплыться золотой лужицей у моих ног. Корона врезалась в лоб; мне хотелось удалиться в свои покои, сбросить с себя все атрибуты власти, вдруг показавшиеся столь бессмысленными.

— Прошу вас, передайте людям, что у меня нет желания отказывать им в милости, — сказала я. — Всем, кто преступил закон, я дарую амнистию за их преступления — при условии, что они не нарушат закон снова. Всем, кроме еретиков и убийц, конечно, — добавила я.

— Спасибо, Majestad, — кивнул епископ, а потом, когда я уже повернулась, чтобы уйти, добавил: — Что касается еретиков — вам следует кое о чем задуматься.

Я обернулась:

— Да?

— Евреи, — ответил он, и мне показалось, будто от одного лишь этого слова в комнате стало темнее. — Здесь, в Севилье, ненависть к ним в последнее время возросла. Формально они, конечно, не еретики, поскольку не обращены в нашу веру, но после вашего приезда в их квартале произошло несколько случаев, о которых, думаю, вам следует знать.

Я кивнула, давая знак продолжать, хотя и боялась того, что могу услышать. Мне вспомнился бедняк, у которого украли коз, и я могла лишь представить, о скольких еще таких жутких историях мне не сообщали.

— Семью козопаса из гетто, чье дело вы слушали, недавно выволокли из дому и забили камнями до смерти, — сказал епископ. — Несколько синагог осквернили, а одну сожгли дотла. Многим евреям запрещают покупать или торговать на рынке или берут с них большую плату.

Он вздохнул:

— Боюсь, ничто из этого не ново. Подобная ненависть приходит и уходит, словно чума. Но сейчас некоторые считают присутствие вашего величества оправданием, утверждая, что королева Кастилии не потерпит убийц Христа среди ее подданных, и берут закон в свои руки, хотя вы сами видели, как свершалась справедливость по отношению к еврею.

— Любой, кто заявит, будто вершит закон от моего имени, рискует понести суровое наказание, — жестко проговорила я. — Евреи этого королевства — также мои подданные и, соответственно, находятся под моей защитой.

— Да. К несчастью, не так давно евреи Кастилии страдали от принудительного обращения в веру под страхом смерти. Я не желаю больше видеть подобного. Говорят, они сами навлекают на себя страдания, поскольку копят богатства в то время, как христиане голодают, и замышляют заговор вместе с обращенными, желая подорвать авторитет нашей Церкви. Но я не видел никаких тому доказательств.

Слова его меня удивили. Я не ожидала, что священнослужитель станет ссылаться на ужасы прошлого, официально одобренные церковными властями, или защищать интересы евреев.

— Я подумаю над этим, — сказала я, взглянув на Карденаса. — Пока же пусть издадут указ, по которому любой ущерб, нанесенный собственности или личности еврея, повлечет за собой немедленное возмездие. Пусть его вывесят на всех городских площадях.

Вновь посмотрев на епископа, я увидела на его лице нескрываемое восхищение.