Клятва Хана
Шрифт:
Пролог
Шатёр наследного хана Баянчура. Уйгурский каганат. Осень 745 года.
Он грубо распахнул полог шатра и толкнул её внутрь. Никаких придворных. Никаких свидетелей. Никаких приличий.
Теперь можно было не притворяться.
Он смерил её взглядом — холодным, чужим, оценивающим.
— Кажется, перед тем как отдать тебя, они забыли выбить из тебя горделивость и непокорность, — произнёс хан медленно, по-уйгурски.
Она
Она приняла свою судьбу. Но не смирилась.
Он задержался взглядом на её свадебном наряде. Тонкий, струящийся шёлк цвета распустившейся сливы. Рукава, расшитые золотыми нитями и жемчугом, тянулись до пола. На шее — ожерелье из белого нефрита, гладкого и матового, того самого камня, который в Поднебесной считался символом чистоты, добродетели и небесного происхождения. Он знал: такие украшения разрешалось носить только женщинам из дома императора — и лишь по особому указу. Волосы собраны в сложную причёску, усыпанную шпильками в форме фениксов и магнолий.
Слишком красивая. Слишком тихая. Слишком гордая.
Он чувствовал, как что-то тёплое, почти… нежное прокралось внутрь и заскреблось изнутри — точно запертый зверь, выл и царапался когтями из самого нутра. Он мгновенно подавил это. Раздавил, как мерзкого насекомого, посмевшего вылезти из укрытия. Такие вещи нельзя допускать. Такие чувства — опасны. Особенно к чужеземной девчонке, только что выданной ему в жёны, как политическая разменная монета.
Он шагнул ближе и — зачем-то — снова заговорил. Хотя знал: она не понимает уйгурского.
— Раз уж мы теперь женаты, — бросил он глухо, — стоит ли откладывать то, что всё равно неизбежно? Скрепим союз. Сейчас.
Он сам не понял — это был приказ или предупреждение.
Его глаза стали холодными, как полированная бронза. На скулах заходили желваки. Он злился. Не на неё — на себя. Он ведь хотел быть терпеливым. Ещё до свадьбы говорил себе: даст ей время привыкнуть, приглядеться, понять, с кем имеет дело.
А потом всё рухнуло. Стоило ей появиться — и он потерял равновесие.
Как только они вышли из-за пиршественного стола, он сорвался. Поспешил. Повёл себя не как хан, а как голодный мальчишка, увидевший игрушку и захотевший ею завладеть. Моя. Никому не отдам.
«Вот же шайтан!» — в сердцах выругался про себя сын Кагана. Он сам себя не узнавал.
Он пытался заставить себя поверить: «Она такая же. Такая же, как остальные».
Но глаза — слишком ясные. Ресницы — слишком длинные. Губы — сочные, манящие. Хотелось коснуться, чтобы узнать, каковы они на ощупь — тёплые ли, мягкие ли, настоящие ли. Тело — налитое, живое, упругое несмотря на кажущуюся хрупкость.
И в нём уже поднималась буря. Стихия, которую, он начал подозревать, утолить сможет только она сама.
Но вслух он сказал другое:
— Ну, давай посмотрим, что мне передали.
Принцесса
Он уловил это — тонкий, почти невидимый укол. Будто он её оскорбил. Не словами — отношением. Тем, что говорил о ней, как о вещи. Пусть ценной, но всё же — вещи.
Но ему, наследному хану, было всё равно. По крайней мере, он изо всех сил пытался убедить себя в этом.
Она быстро опустила глаза. Как учили. Как положено. Чтобы спрятать вспыхнувшие на лице страх и растерянность. А потом — подняла взгляд. Медленно. Наблюдая за ним из-под ресниц. И стояла. Прямо. Без движения.
Как будто это не он приказывал, а она — позволяла.
Хан подошёл ближе. Почти вплотную. Его шаги были беззвучны — как у хищника, выбравшего момент для броска. Он поднял руку — неторопливо, с ленивой грацией. Пальцы сомкнулись на тонкой ткани, скрывавшей её грудь.
Полупрозрачный шёлк, расшитый цветами сливы и нитями цвета нефрита, дрогнул под его пальцами.
А потом — резкий рывок. Хруст. Ткань соскользнула с плеч. Тяжело собралась у запястий. Шёлк, как кандалы. Она не дрогнула. Но тело её предавало: грудная клетка вздымалась, подбородок подрагивал, сердце стучало слишком громко.
И всё же — лицо оставалось непроницаемым.
Она не заслонилась. Не отвернулась. Сжала кулаки. Стиснула зубы. Устояла. Когда-то она стыдилась своих форм. Избегала зеркал. Слишком полная грудь, слишком крутые бёдра и тонкая талия. Слишком… женственная.
Но Ма Суань — наставница, наложница в прошлом — однажды сказала: «Такая грудь сделает мужчину беспомощным. Это не слабость, госпожа. Это — оружие». И Ли Юн запомнила. С того дня она училась владеть телом, как мечом.
Сейчас она видела: он смотрел. И не мог отвести глаз. Смотрел дольше, чем хотел. Дольше, чем должен. И она это запомнила. Это не она должна стыдиться. Это он. Он — тот, кто не увидел в ней женщину. Только трофей. Добычу. Они стояли друг напротив друга.
Она — юная, красивая, обнажённая до пояса, но не сломленная. Он — хищник, у которого впервые дрогнули пальцы.
И тогда она вспомнила слова Ма Суань: «Мужчина — это лук. Натянешь слишком туго — сломается. Слабо — не выстрелит. Но если поймаешь нужное напряжение… он полетит в тебя стрелой». Она видела, как его взгляд опустился и рука потянулась к ней. Он хотел дотронуться до её груди. Она приготовилась. К грубости. К боли.
Но… его пальцы дрогнули. Хан сжал кулаки. Костяшки побелели. Он хотел что-то сказать — или сделать. Но не сделал.
— Брачная ночь окончена, — глухо бросил он. — Тебе принесут одежду взамен испорченной.
Он резко развернулся и вышел. Полог шатра колыхнулся и упал, как занавес.
Тишина.
Ли Юн не шевелилась. Только спустя несколько долгих ударов сердца — выдох. И одна-единственная слеза. Она скатилась по щеке — тёплая, но не жалобная. Её мысли были холодны. Чётки. Ясны.