«Клуб Шести»

Веселов Максим

Однако, думать о плохом небыло ни повода, ни желания. Письмо порадовало: галерея продала сразу три его картины и «госпожа-хозяйка арт-оазиса» просила подойти за гонораром. Ещё был PS, мол, «есть интересная для Вас информация». Интрига? С высоты ночной удачи, Теодор снисходительно взирал на эту попытку интриги, всё земное и человеческое ему сейчас казалось, как бы это мягче сказать — детской шалостью. Или младенческой хитростью. Да, несомненно, так лучше. Он оставил деньги за кофе и мороженное прямо на стойке, вместе с чаевыми (за это его особенно любили кельнеры и именовали завсегдатаем), облачился в утренний верхний наряд и, напевая «Что может сравниться с Ксюшей моей?», отправился в Галерею на Бронке. В это хмурое приморское утро, среди высокомерных столетних домов, в шляпе, кашне и плаще… Господи, как ему не хватало трости. Или, длинного зонта…

Мариэтта Власовна встретила художника у порога с театрально распростёртыми объятьями. Это, разумеется, не подразумевало,

что в следующую секунду они страстно обнимутся и начнут лобызаться. Совсем нет. Чинно раскланялись. Жеманно поулыбались. Богемно покомплементировали. Пошаркали ножками. Почему-то у людей, связанных с искусством только в виде обслуживания, очень богат ритуал встреч, прощаний, галантностей и высоких разговоров. Видимо, это — компенсация за неучастие в самом процессе творчества. Они к тому же замечательно много пишут статей об искусстве и творцах, знают очень много о очень многих и готовы не замолкать часами и сутками, общаясь с «богемой». В процессе подобного «общения», они горят подсознательным желанием похлопать богемного собеседника по плечу (спине, пояснице и т. п.) и акцентировать обращение на «ты». Как ни печально, но зачастую именно от этих людей зависит благополучие художника, продвижение его произведений на рынок зрителей-читателей-слушателей. И, что ещё более печально, Лили Брик среди них теперь просто не встречаются. А может, это Теодору не везло на Лиль Брик, как знать, может они, Лили, ещё существуют в этом мире. Однако, от Мариэтты Власовны толк был, и не для одного Теодора. Её способности продавать искусство по максимально высокой цене, восхваляли многие, воспользовавшиеся её услугами. Надо отдать должное — было так. Но, впринципе, если захотеть, со всего можно получить толк, а тем более — Мариэтта Власовна! Крупная женщина лет, этак, в районе пятидесяти, всегда в прекрасном настроении, пышно одета, богато и чрезмерно бижутирована серебром-золотом-жемчугами-пластмассой, с ярко подкрашенной причёской-изваянием и сигареткой в длинном инкрустированном мундштуке. Сама как экспонат галереи. Есть на что посмотреть. Но, к величайшему сожалению хозяйки всех этих прелестей, никто из её подопечных художников ни разу не предложил ей написать её портрет. Намекала, не помогло. Они и так всегда отводили глаза в сторону, словно боялись ошпарить их о великолепие госпожи, а от таких её невинных намёков бежали как чёрт от ладана. Смущались? Великодушная Мариэтта Власовна предпочитала считать, что — смущались. И всё-таки, как было бы восхитительно, думала она, оставить потомкам свой портрет в полный рост, этакий подарок благодарного художника ещё более благодарным потомкам, в знак почтения и признания всех меценатских заслуг деятельницы культуры. Во как, не меньше.

— Дорогой Теодор Сергиевич! — торжественно приступила хозяйка Арт-Рая, — наша Галерея, в моём лице, не находит слов для высказывания вам благодарности, по поводу продаваемости в последнее время ваших работ! С ума сойти, вы не поверите, вас признали окончательно! Вчера вечером какой-то джентльмен, купил сразу…

— Джентльмен? — не понял недогадливый Теодор, невоспитанно перебивая даму, — иностранец?.. Всмысле, не русский, что ли?

— Ну, почему не русский? — вопросом на вопрос ответила великолепная Мариэтта, — Может и не очень русский, как знать, всем ведь в родословную не заглянешь!

Она победоносно посмотрела на художника, что, наверняка означало — я-то знаю свою родословную, это вы все тут без роду без племени, из грязи в замухрышки, и всё, опять же, благодаря мне, одной единственной. Так-то вам с кисточкой. И, надо признать, была права. У кого тут на памяти свои род и племя по двадцатое колено? То-то, господа, улыбайтесь.

— Купил! Три полотна! Ну, как вам?

Гм-м, а как нам? Хорошо нам. А если бы и процент галерея брала поменьше, то и совсем бы не плохо было. Однако, надо что-то говорить, триумфальный взгляд продавщицы не потерпит долгой паузы, промедление с благодарностями тут чревато обидой до вражды.

— Ну, что можно тут добавить, дорогая вы наша Мариэтта Власовна! — возненавидел себя и свои картины Теодор, однако продолжал в том же духе… — Это несомненно только ваша заслуга, ведь вы, признайтесь, небось расхвалили меня перед покупателем, никому неизвестного скромного маляра, преподнесли как Микеланджело, да? Бьюсь об заклад, что так и было. Это ведь ваш всеми признанный талант, снимаю шляпу!

— Да ты и так тут без шляпы стоишь, шалун! — заискрилась, зарделась перепольщённая дама, изящно, насколько позволяли шейные подбородки, повернув голову в профиль, искренне считая, что такое положение туловища наибольше вдохновляет художников. — Чаю хочешь? Да не кивай, так и скажи, мол, чаю дайте художнику, не в гостях же, право слово, голос тут имеешь! Люба! Подай нам с Теодором Сергиевичем чаю ко мне в кабинет, живо! Пойдём, бумажки поподписываем, денежку посчитаем, да пошепчимся. Есть о чём: не простой этот твой джентльмен, ох, не лыком шит, попомни моё слово. Если что, не теряйся, про скромность свою забудь, проси больше, а то и в поездку напросись, мало ли, может тебя «только смена

пейзажей за окном вдохновляет», откуда ему знать? Если у него есть интерес, то пусть платит за свой интерес, а? Или я не то говорю, а? Слушай меня, Теодор, я то говорю, дело говорю.

Добрая женщина. А ведь сейчас она действительно, думала только о его выгоде. Вот же как бывает, загадочная русская баба. Теодор поёжился, словно ему вдруг стало зябко. Стряхнул головой так, что услышал как что-то щёлкнуло в мозге, зато разом вылетели все слова, слившиеся из Мариэтты в него за последние десять минут. Что ж, ещё полчаса пытки, и можно будет раскланяться, унося с собой энную сумму, а деньги ему теперь нужны особо — начинается новый пласт теодоровой жизни. Ради этого можно и Мариэтту Власовну вытерпеть под чаёк. Тем паче, что чаёк у неё знатный, плантационный, а заваривает она его как богиня. Да, во всём-таки кроется толк, если поискать. Овцы, они как кислород, есть в любой форме природы и у всех у них есть шерсть, хотя бы и клок. Кто хочет большего, может становиться «фермером» и разводить этих самых «овец». Теодор же предпочитал оставаться наблюдателем.

Кстати, проходя через галерею в кабинет хозяйки, Теодор обратил внимание, что две его картины продолжают висеть. Двух нет, а две — вот они, на стене. Было четыре, три продали, две — висят. Такая арифметика. Подозревай глаза свои. Ладно, разберёмся, опять стряхивать головой не хотелось, три, так — три.

Скрипнула по настоящему дубовая дверь, и они вошли в пенаты, в кладезь краевого таланта и склад безвкусицы. Кабинет хозяйки галереи — нечто особенное. Во-первых, внутреннее расположение перегородок, выстроенных так, что бы увеличить площадь стен, дабы уместить большее количество картин. У Мариэтты Власовны так было принято, что художники, «чьей судьбой она занималась», дарили ей «из благодарности» по одной своей работе. Судя по количеству картин в кабинете, в этом импровизированном мини-Лувре, шикарно выглядевшая сегодня светская дама прожила достойную жизнь, лет этак в двести с небольшим. Разумеется, она просто не смогла удержаться рамок своего «правила», и намешала полотна своих «подопечных» с репродукциями всех, кто «колоритом гармонировал с её настроением души». Надо отдать должное, что душа её отличалась богатейшим набором настроений. Особенно коробило Теодора соседство врубелевского Демона-сидящего, с задумчивостью и ненавистью взиравшего на убитого пролетарским штыком буржуя на плакате «Окон РОСТА», времён деятельности Маяковского. Бред. Хотя. Если Демон смотрит именно с задумчивостью, то — очень даже может быть. И всё равно — бред.

Во-вторых, удивлял набор мебели. Ходили слухи, что Мариэтта не гнушается подработкой, в виде скупки старинных мебелей, не всегда продаваемых голодными старушками. Доля истины в слухах могла быть, ибо на торцах и ножках кресел, столов, комодов и шкапчиков нередко бросались в глаза свежие царапины, что не могло возникнуть случайно, зная как бережно, эти голодные старушки относились к своим реликвиям. Тут попахивало каким-то криминальчиком, даже, как говорит кузен Александр — воняло. Извините. Но не сама же Мариэтта Власовна громила дома старушек, конечно же нет. На то, во все времена, существовали Раскольниковы. А жизнерадостная хозяйка Арт-Рая только, видимо, скупала понравившиеся образцы.

Вот и всё, куда как невинное занятие коллекционера. Бог с ней. Но, если Он действительно с ней, то на кой он нужен, такой Бог? Вопрос, разумеется, риторический.

Теодор заметил пустое место на правой стене. Там висела его картина, его «дань благодарности». Вот всё и прояснилось: Мариэтта продала «джентльмену» его подарок. Бизнес есть бизнес — ничего личного. И ничего логичного. Деньги.

Всё бы ничего, и наплевать бы, но. Картина эта, «на безрыбьи» подаренная Теодором Мариэтте Власовне, была из Серии. Не писалось тогда ничего, хоть тресни, а она пристала, мол, саблаговоли, дружок, и ты отметься своей работкой у меня в кабинете. Вот и подарил. А как же? Тут спорить и оттягивать было нельзя, раз Мариэтта просит картину, значит — признала, и теперь будет двигать твои работы покупателям, аж шум будет стоять. Какого рожна объяснять, что это значит? Ладно, значит это одно — конец голоду, старому тряпью, безвестности. Вот что это значит.

Продал душу Теодор, отдал холст. А ведь надеялся, что «зато никуда не денется картина, будет висеть у Мариэтты в кабинете». Дыра на стене. Прореха в груди.

Сквозит гулко, зябко. Ах, что ж у нас всё так, всё так…

— Садись, Теодор, располагайся, — царила Мариэтта.

Художник сел в громадное кожаное кресло, «трон для мастеров», как комментировала хозяйка своё приобретение. Этак она выказывала своё отношение к рисующей братии.

Сама расположилась напротив, за столом, уместив свой стан в позолоченное кресло-диван времён Людовика XIV-го. Стол красного дерева был завален деловыми бумагами с разноцветными печатями, черновиками-почеркушками и эскизами, но из-за кипы этого вороха выглядывала заветная серебряная шкатулка, до боли знакомая всем местным и приезжим художникам и именуемая не иначе как «гонорарная». Мариэтта потянулась к шкатулке, открыла её миниатюрным ключиком и, роясь в конвертах, защебетала: