Клоны
Шрифт:
— Может, вы дадите другой его номер? — упавшим голосом спросила Лайма и, выслушав ответ, бросила аппарат на столик.
— Директор вылетел на континент, — сообщила Лайма.
При иных обстоятельствах Леонид сказал бы: «Не беда, давайте свяжемся с Фармером, у главного инженера не меньше возможностей».
— Лайма, — сказал Леонид. — Вы очень хотите спасти Тома?
Девушка подняла на него взгляд, в котором, кроме недоумения, было, пожалуй, презрение к человеку, задавшему нелепый вопрос.
— Простите, — Лайма сцепила пальцы. — Я наговорила много глупостей. Конечно, это не Том. Том умер. Тома похоронили,
— Лайма… — Какие нелепые мысли приходят ей в голову!
— Вы поедете со мной? — настойчиво переспросила Лайма. — Иначе я поеду одна.
— Поеду, — решился Леонид. Он понятия не имел, где находится городское кладбище, но представлял, как оно выглядит в темноте. Похоже, они странным образом поменялись ролями. Лайма уверила себя, что человек на экране не может быть Томом, несмотря даже на табличку, удостоверявшую личность. А он-то хотел рассказать ей о своей идее.
Вечера в Ваймеа были прохладными даже летом, когда дневная температура поднималась до сотни градусов по Фаренгейту. А сегодня с вершины Мауна Кеа спустились холодные струи воздуха, на полпути сгустив в туман скопившуюся влагу. Выйдя из дома, Лайма и Леонид погрузились в белесое облако, сквозь которое слабо светили фонари, обозначавшие линию улицы.
— Я поведу, хорошо? — сказал Леонид.
— Да.
В тумане плавали тени домов, тени, похожие на людей, и тени, вообще ни на что не похожие, а когда улица кончилась, упал мрак, и фары выхватывали из темноты черный асфальт, будто трамплин для прыжка в неизвестное. Заверещал мобильник в кармане Леонида. Наверняка Папа.
— Ответьте, пожалуйста, — попросил Леонид. — И покажите, где свернуть, я не вижу указателей.
— На первой развилке — направо.
Лайма достала мобильник из кармана куртки Леонида. Он почувствовал ее прикосновение к своей груди — теплое и быстрое.
— Это мисс Тинсли. Леонид не может ответить, он ведет машину. Мы… извините… мы перезвоним позже. Сейчас направо.
Леонид непременно пропустил бы поворот. Направо вела узкая извилистая дорога, фары выхватывали дерево, куст, крутой холм, опять дерево. Слева, наверно, был обрыв, там возвышалась стена тьмы.
— Что сказал Папа?
— Я не расслышала. Осторожно, сейчас поворот налево.
Как Лайма ориентировалась в таком мраке?
Дорога, ответвившаяся влево, оказалась широкой, Леонид нажал на педаль газа, но Лайма сказала:
— Не нужно, мы подъезжаем.
Безумие. Ехать на кладбище, чтобы убедиться в том, что могила на месте? Не будут же они ее вскрывать… В мыслях представилась эта процедура, и Леонид помотал головой.
Ворота оказались закрыты. Конечно. Кто в здравом уме и твердой памяти…
Лайма вышла из машины.
— Идемте, — сказала она. — Там дверца, видите?
Здесь было еще холоднее. Пожалуй, даже в Верхнем доме в это время суток бывало теплее, хотя и выше на пару сотен метров.
Мобильник, оставленный Лаймой на сиденье, заверещал.
— Идемте, — повторила Лайма, и он пошел, спрятав ладони под мышки и ощутив чье-то дыхание: не Лаймы, она шла в двух шагах впереди, и он слышал звук ее шагов, мелкие камешки хрустели под ногами, и кто-то определенно дышал ему в ухо. Леонид оглянулся: конечно, никого. И
— Держитесь за меня, — тихо произнесла Лайма, — я знаю дорогу.
Осторожно переставляя ноги и цепляясь за локоть Лаймы, как за альпинистский трос, Леонид начал различать окружающее. Не так здесь было темно, как он вообразил, выбравшись из машины. Луна не светила, но сверкали звезды. Их лучи будто не сразу достигли земли, какое-то время блуждали в атмосфере, выбирая дорогу, и, наконец, найдя путь, засияли, как сотни тысяч отверстий в мироздании, из которых изливался на землю не свет, а чьи-то мысли, жизни, неосуществленные желания. Леонид много раз бывал ночью под звездами — и на Кавказе, и в Крыму, и в Казахстане, на Алтайской обсерватории, и, конечно, на Мауна Кеа, когда они выходили на смотровую площадку Кека-1 подышать прохладным ночным воздухом, — но никогда еще у него не возникало ощущения, будто за ним наблюдают сверху. Ему казалось, что звездный свет не поливал землю, но тщательно прочерчивал дорожку между металлическими оградами, не мешая мертвым лежать в темноте потустороннего мира.
Они поворачивали то вправо, то влево, прошли, должно быть, не меньше километра. Почему такое большое кладбище, Ваймеа — маленький городок… Свет звезд сгустился и, собравшись в круг, осветил, будто театральный прожектор, не обозначенный оградой памятник, на котором было написано — не по-английски — то же имя, что на табличке в кабине космического корабля. Значки старого гавайского алфавита:
— Комао Калоха, — сказал Леонид, не прочитав, но вспомнив.
Лайма прижалась к Леониду, дышала ему в плечо, уткнувшись носом. Плакала? Он не знал, что говорить, и погладил Лайму по спине, поняв неожиданно, почему она потащила его на кладбище, и почему нужно было сейчас находиться здесь, а не в теплой комнате перед равнодушным экраном компьютера.
— Да, — пробормотала Лайма. — Да. Да.
— Что? — спросил он, удивившись, почему больше нет холода. Ему стало тепло, только пальцы ног холодило, будто он стоял на мелководье в ледяной воде океана. Уши горели, и по спине стекали струйки пота.
— Вы правы, — сказала Лайма, отстранившись. — Том здесь.
— Как вы… — Леонид не мог закончить вопрос и пытался сформулировать иначе. — Откуда вам…
— Я знаю, — сказала Лайма. — Простите, что потащила вас сюда на ночь глядя, но мне нужно было узнать. Определиться. Если похоронили не Тома, а пустой…
Она тоже не могла произносить вслух определенные слова, так они и разговаривали — в полфразы, в полсмысла.
— Откуда вы…
— Чувствую, что…
— Вы и раньше…
— Раньше — нет.
— Вы хотите…
— Нет. Я знаю…
— Что…
— Теперь мы сядем и поговорим, — произнесла Лайма неожиданно ясным голосом, в зрачках ее вспыхнули звездные огни и, как показалось Леониду, скатились по подбородку на грудь, он увидел две слезинки на ее щеках и стер их, проведя пальцем по мягкой теплой коже. — В беседке есть скамейка, и не дует.