Клодина уходит...

Колетт Сидони-Габриель

Довольная успехом, она обводит присутствующих пронзительными глазами, взгляд которых способны выдержать лишь немногие мужчины, весело грызёт сухарики, поглядывает по сторонам и болтает, болтает без умолку; в её присутствии я чувствую себя увереннее, хотя от её разговоров у меня кругом идёт голова.

– Ты была у нас?

– Да.

– Видела Леона?

– Да.

– Он работал?

– Да.

– Ничего не поделаешь. Надо, чтоб роман увидел свет в октябре: у меня столько неоплаченных счетов… Есть вести от Алена?

– Телеграмма…

Телеграфирует, что выслал письмо.

– Знаешь, мы уезжаем через пять дней.

– Как скажешь, Марта.

– «Как скажешь» – ой, какая с тобой тоска, мой бедный друг! Обернись скорее, взгляни на Роз-Шу. Её шляпка никуда не годится!

Шляпы занимают важное место в жизни моей золовки. Впрочем, Марта права, шляпа Роз-Шу (красивой и цветущей, даже слишком цветущей особы, которая, как говорит Клодина, с неба звёзд не хватает) безнадёжно испорчена!

Марта вся дрожит от радости.

– И она хочет нас уверить, что тратит бешеные деньги на шляпы, что заказывает их у Ребу. Шесне, её лучшая подруга, сама говорила мне, что Роз-Шу выпарывает тульи от шикарных шляп своей свекрови и пришивает к ним поля.

– Ты этому веришь?

– Сперва следует допустить такую возможность, а потом мы всегда успеем разобраться… Какая удача! Пришли Рено-Клодина, позовём их к нашему столику. С ними ещё Можи.

– Но, Марта…

– Что «но»?

– Ален не хочет, чтобы мы часто встречались с Рено-Клодиной…

– Я это прекрасно знаю.

– Значит, я не должна…

– Но твоего благоверного нет здесь… а ты – моя гостья, так что всю ответственность я беру на себя.

Вообще-то, раз меня пригласила Марта… А как же мой «Распорядок»? Ничего, я сумею испросить у Алена прощения!

Клодина уже заметила нас. Она ещё не дошла до нашего столика, а уже кричит: «Привет, Золотая Каска»! – таким звучным голосом, что все оборачиваются в нашу сторону.

Рено, всегда потворствующий всем её шалостям, следует за ней, шествие замыкает Можи. Я недолюбливаю Можи, хотя меня иногда забавляют дерзкие выходки этого остроумного алкоголика. Но я не стану рассказывать о нашей встрече Алену: он питает к этому неряшливо одетому толстяку в цилиндре с прямыми полями отвращение человека сдержанного и корректного.

Марта суетится, словно всполошившаяся белая курочка.

– Клодина, можно предложить вам чашечку чая?

– Нет, только не чая! Меня от него тошнит.

– А шоколада?

– Нет… я бы сейчас выпила стаканчик вина по двенадцать су за литр.

– Выпили бы чего?.. – спрашиваю я изумлённо.

– Не так громко, Клодина, – мягко упрекает её Рено, пряча улыбку в седеющих усах. – Ты шокируешь госпожу Самзен.

– Почему? – удивляется Клодина. – Это совсем неплохое вино – по двенадцать су за литр…

– Но не здесь, малышка, мы выпьем его вдвоём, за стойкой в маленьком кабачке на проспекте Трюден, хозяин его известный плут, но человек радушный. Ты довольна, – он понижает голос, – моя дорогая птичка?

– Ну ещё бы! У меня действительно

изысканный вкус! – восклицает неисправимая Клодина.

Она смотрит на мужа с таким чисто детским восхищением, что у меня невольно слёзы подступают к горлу. Скажи я Алену, что мне хочется выпить вина по двенадцать су за литр, он позволил бы мне… лечь в постель и принять ложку брома.

Можи наклоняет ко мне своё усатое лицо, и меня обдаёт винным перегаром.

– Вас, сударыня, должно быть, мучает совесть, когда вы пьёте здесь тепловатый чай и едите эклеры с тошнотворным шоколадным кремом… Здесь, «У Фрица», едва ли найдётся подходящее для вас укрепляющее средство. Его напитки способны уморить даже завсегдатаев самой захудалой маркитантской палатки. Кларет по шестьдесят сантимов, который так нравится госпоже Клодине, на мой взгляд, тоже не заслуживает внимания… Вам бы следовало пропустить рюмочку зелёненького, вот это бы вам подошло!

– Рюмочку чего?

– Ликёра зелёного цвета или даже голубого, если это вас больше устраивает. Детское перно. Я состою председателем женского союза «Право на абсент». Даже представить себе невозможно, сколько его членов являются на заседания.

– Никогда в жизни не пробовала ничего подобного, – говорю я, скрывая с трудом отвращение.

– О благонравная Анни, – восклицает Клодина, – сколько на свете ещё есть такого, чего вы в жизни не пробовали!..

Эти слова она говорит с такой странной интонацией, что я ничего не понимаю и совершенно теряюсь. А она смеётся и переглядывается с Мартой, у которой в глазах загораются озорные огоньки.

– Мы очень рассчитываем на «беззаботную и свободную жизнь на водах», как говорится в последнем романе моего супруга, чтоб закончить её образование.

– В «Драме сердца»? – тотчас подхватывает Можи. – Очень сильное, впечатляющее произведение, сударыня, я прочу ему неувядаемую славу. Терзания фатальной, но истинно аристократичной любви изображены там с неподражаемой страстью, пером, полным горечи.

Что я вижу. Марта прыскает со смеху! Они, все четверо, безжалостно высмеивают несчастного бедолагу, который корпит у себя над положенными ему очередными шестьюдесятью строчками… Мне стыдно, неловко, и всё-таки меня забавляют их насмешки; я внимательно изучаю дно своей чашки, затем украдкой поднимаю глаза на Клодину и тут же встречаюсь с её взглядом, а она еле слышно шепчет мужу, словно говорит для самой себя:

– Взгляните на эту Анни, какие дивные у неё глаза, вы согласны со мной, мой дорогой мальчик? Точно цветы дикого цикория, расцветшие на коричневом песке…

– Да, – соглашается Рено и добавляет: – Когда она взмахивает ресницами, кажется, что она сбрасывает с себя одежды…

Все четверо разглядывают меня с каким-то странным мечтательным выражением… Я невыносимо страдаю, мне и приятно, и стыдно, точно платье на самом деле соскользнуло с моих плеч…

Первой приходит в себя Марта и меняет тему разговора.