Клод Гё

Гюго Виктор

— Правильно, — сказал Клод, — я это сделаю.

На больших часах пробило восемь ударов. Смотритель должен был прийти в девять часов.

Когда этот своеобразный кассационный суд как бы утвердил вынесенный приговор, Клод снова обрел свое душевное спокойствие. Он выложил на стол все, что у него было из белья и одежды, жалкое имущество арестанта, и, вызывая одного за другим тех, кого больше всего любил после Альбена, все им роздал. Себе он оставил только маленькие ножницы.

Затем он со всеми расцеловался; некоторые плакали, Клод улыбался им.

В этот последний час были минуты, когда он

говорил так спокойно и даже весело, что многие из его товарищей, как они потом заявляли, надеялись, что он откажется от своего решения. Он даже шутки ради погасил, дунув носом, одну из немногих свечей, скудно освещавших мастерскую, ибо с детства усвоил дурные привычки, чаще, чем следует, нарушавшие его природную степенность. Порой в нем все же чувствовался парижский уличный мальчишка, черты которого проступали, несмотря ни на что.

Он заметил молоденького арестанта, который не сводя глаз смотрел на него, страшно бледный, и дрожал, по-видимому, в ожидании того, что ему предстояло увидеть.

— Полно, парень, крепись, — ласково подбодрил его Клод. — Вмиг будет сделано.

Раздав все свои пожитки, со всеми попрощавшись, пожав всем руки, он пресек тревожные разговоры, возникавшие то Тут, то там в темных углах мастерской, и велел снова приняться за работу. Все молча повиновались.

Мастерская, где это происходило, представляла собой продолговатое помещение, удлиненный параллелограмм с окнами по обеим широким сторонам и двумя дверьми, одна против другой, в противоположных его концах. Станки были расставлены по обеим сторонам помещения, возле окон, а под прямым углом к стене стояли скамьи; свободное пространство между двумя рядами станков образовывало нечто вроде длинной дорожки, тянущейся через всю мастерскую и ведущей от одной двери к другой. По этой-то дорожке, довольно узкой, и должен был пройти смотритель, совершая вечерний обход. Он входил в дверь с южной стороны и выходил в северную, бросив беглый взгляд на работавших справа и слева арестантов. Обыкновенно он пробегал это расстояние довольно быстро, не останавливаясь.

Клод снова вернулся на свое место и принялся за работу, подобно тому как Жак Клеман вернулся бы к молитве.

Все ждали. Близился срок. Вдруг раздался звонок колокола. Клод сказал:

— Без четверти девять.

Он встал, тяжело ступая прошел до первого станка слева, у самой двери, и облокотился на угол этого станка. Лицо его выражало полное спокойствие и благодушие.

Пробило девять часов. Дверь отворилась. Вошел смотритель.

В мастерской воцарилась мертвая тишина.

Смотритель, по обыкновению, был один.

Он вошел, как всегда, — веселый, самодовольный и непреклонный, не обратив внимания на Клода, который стоял налево от двери, опустив руку в карман штанов; он торопливым шагом прошел мимо первых станков, покачивая головой и что-то бормоча себе под нос, равнодушно поглядывая то в одну, то в другую сторону и совершенно не замечая, что в глазах у всех окружающих застыло отражение какой-то страшной мысли.

Вдруг он резко обернулся, с изумлением услышав позади себя шаги.

Это был Клод, уже несколько мгновений молча следовавший за ним.

— Ты что здесь делаешь? — спросил смотритель. — Почему ты не на своем месте?

Ведь человек здесь — не человек,

он собака, ему говорят «ты». Клод Гё почтительно ответил:

— Мне бы нужно с вами поговорить, господин начальник.

— О чем?

— Об Альбене.

— Опять! — сказал смотритель.

— По-прежнему! — подтвердил Клод.

— Ах, вот что! — отозвался смотритель, не останавливаясь. — Так, значит, одних суток карцера тебе мало?

Клод отвечал, идя за ним следом:

— Господин начальник, верните мне моего товарища.

— Никак нельзя.

— Господин начальник, — продолжал Клод голосом, который разжалобил бы самого дьявола, — умоляю вас, переведите Альбена в мое отделение, вы увидите, как я буду работать. Ведь вы на свободе, вам-то это все равно; вы себе не представляете, что такое друг; а у меня ведь только и есть, что четыре тюремных стены. Вы можете ходить, куда вам угодно, а у меня, кроме Альбена, никого нет. Верните мне его. Альбен меня кормил, вы это знаете. Вам стоит только сказать «да». Чем это вам помещает, если в каком-то помещении будет человек по имени Клод Гё, а другой — по имени Альбен? Только и всего. Господин начальник, добрый господин начальник, молю вас, во имя господа бога!

Клод наверно никогда до сих пор столько не говорил тюремщику. Утомленный таким усилием, он выжидательно замолк. Смотритель нетерпеливо ответил:

— Нельзя. Сказано — и все. Смотри, чтоб я больше об этом не слышал. Ты мне надоел.

И так как он торопился, то зашагал быстрее. За ним и Клод. Переговариваясь на ходу, они оба очутились у выходной двери; восемьдесят воров, затаив дыхание, не сводили с них глаз и слушали.

Клод осторожно коснулся руки смотрителя.

— Пусть я хоть узнаю, за что я приговорен к смерти. Скажите, почему вы разлучили меня с Альбеном?

— Я уже тебе говорил, — ответил смотритель. — Потому.

И, повернувшись спиной к Клоду, он протянул было руку, чтобы открыть дверь.

Услышав ответ смотрителя, Клод чуть подался назад. Восемьдесят человек, окаменевших на месте, видели, как он вынул из кармана штанов правую руку, в которой был топор. Рука эта поднялась, и раньше чем смотритель успел крикнуть, три удара топором, — страшно сказать, все три пришедшиеся по одному и тому же месту, — раскроили ему череп. В тот миг, когда он падал, четвертый удар пересек ему лицо. А так как ярость, вырвавшаяся на волю, не сразу утихнет, Клод Гё пятым, уже совершенно ненужным ударом разрубил ему правое бедро. Смотритель был мертв.

Тогда Клод швырнул топор и вскричал; — Теперь очередь за вторым! — Второй — это был он сам. Все видели, как он достал из куртки ножницы своей «жены» и, раньше чем кому-нибудь пришло в голову его удержать, вонзил их себе в грудь. Но лезвие было короткое, а грудь глубокая. Он долго терзал ее, все вновь и вновь вонзая лезвие и восклицая: — Проклятое сердце, что же, я так тебя и не найду? — пока, наконец, обливаясь кровью, не упал без сознания на труп.

Кто из них был жертва?

Когда Клод пришел в себя, он лежал на постели весь в повязках и бинтах, и о нем заботились. У его изголовья дежурили сердобольные сестры милосердия и, кроме того, еще судебный следователь, который вел следствие, весьма участливо его спросивший: — Как вы себя чувствуете?