Клирик
Шрифт:
Нора, растеряв боевой пыл, подошла и осторожно присела на краешек лежанки. А я, поняв, что обманываю гномиху, неловко замолчала.
— Наверное, ты и правда издалека, — задумчиво сказала она. — Я никогда не слышала о… Как ты сказала?
— Поляках, — подсказала я.
— Да, — кивнула Нора. — О них. Значит, ты не из Ремила, потому что там такие не живут. Иначе я бы о них знала.
— Они не живут ни в Ремиле, ни в соседних с ним государствах, — грустно сказала я, ощутив тоску по дому. — Я издалека. — И, сглотнув подкативший к горлу ком, попросила: — Можешь мне рассказать, из-за чего все началось?
Нора внимательно посмотрела на меня,
— Мы, гномы, не хотели воевать, но вы, люди, нас вынудили. Сначала вы стали слишком много просить за пшеницу. Втридорога продавали ее гномам, а наши изделия, наоборот, оценивали все ниже и ниже. Потом ваш правитель сказал: мы не по праву живем в Железных горах, захватили их обманом, и нас следует отсюда прогнать. И тогда старейшины, поговорив со старшим советником, решили отправить к людям послов, но те не вернулись… Вернее, нам вернули только их тела. И тут уже гномы не выдержали… — Нора запнулась, но через силу продолжила: — Когда началась самая первая война, мы победили и заставили тогдашнего правителя людей подписать вечный, как мы думали, договор. Но прошло пять лет, и уже люди напали на нас. Они ворвались в подгорье, разрушили половину города и увели в рабство многих из нас. А потом… — она горько вздохнула. — Так что гномы и люди враждуют уже почти сто лет.
— Мне очень жаль, — печально сказала я, но, ухватив мелькнувшую мысль, спросила: — Нора, скажи: неужели все люди воюют против всех гномов?
— Нет, — растерянно ответила она. — Только люди Ремила против нашего клана.
— То есть все остальные не воюют? — уточнила я. Она отрицательно качнула головой. А я, поняв, что это кровавый, но локальный конфликт, продолжила свои расспросы: — Сколько вообще кланов гномов? И сколько кланов людей?
— Насчет людей не знаю, потому что люди кланами не живут, — ответила явно удивленная такими расспросами Нора. — Но кланов гномов достаточно. Мы — клан Железных гор, есть клан Серых отрогов, еще Северного хребта, Восточного хребта, Вороньих гор… А зачем тебе?
— Хочу понять, что вообще в этом мире творится, — пояснила ей, а потом, припомнив разговор, состоявшийся в кабинете у советника, осведомилась: — Сегодня я узнала, что воюют еще и в Пересании…
— Присании, — поправила меня гнома.
— Спасибо, — кивнула я и продолжила: — Именно в Присании с орками и кочевниками, потом с ними же в Клайвусе.
— Нет, неправильно, — вновь поправила Нора. — В Присании нежить больно шустрая, а вот в Клайвусе как раз с орками и воюют. Да со степными племенами вообще чуть ли не по всему востоку сражаются. Неужели ты и этого не знаешь?
— Вот представь себе, — я выразительно развела руками, как бы демонстрируя величину моего неведения. — А тут вообще есть места, где не воюют?
— Есть, конечно, — удивленно сказала гномиха. — Эльфы Таурелина никогда не воевали. Империя Эльвора тоже… С эльфами особо никто не связывается, а сами они ни на кого не нападают. Вот разве что ши иногда начинают.
— Еще скажи, что здесь и дроу есть, — ошалев от услышанного, брякнула я.
— Ой, что ты! — махнула рукой Нора. — Кто ж с ними-то, находясь в здравом уме, связываться станет?! Черных альвов вообще все стороной обходят. Вблизи их границ никто не селится. Да что говорить: от них орки и тролли, как от чумных, шарахаются, а кочевники границы дальней стороной объезжают.
— Мама дорогая, — выдохнула я ошарашенно. — Так еще и тролли есть…
— Вас, людей,
— И не надеюсь, — я недоуменно пожала плечами. — Самое главное, чтоб ты ко мне нормально относилась, поняв, что я не враг — это во-первых. А во-вторых, у меня имя есть, и зовут меня не человечка, а Алена.
На отповедь Нора ничего не сказала, только посмотрела задумчиво и, уже выходя из каморки, сказала:
— Сейчас горячего принесу, — и, сделав паузу, выговорила: — Ол-на… Ольна.
Ближе к вечеру в каморку заглянул взволнованный мастер и, бросив коротко: «Пойдем!», исчез за дверью. Я поднялась с лежанки и поспешила за гномом. Из дальней комнаты доносился детский плач, ребенок прямо-таки заходился в крике. Когда зашла следом за Норри, то увидела, как его внучка с ребенком на руках расхаживает из угла в угол. Она пыталась укачивать кроху, шептала ласковые слова, но все без толку. Заметив меня в дверях, Нора кинула предупреждающий взгляд — мол, не подходи, а сама, прижимая к себе ревущего малыша, подошла к деду и что-то сказала. Из-за детского плача я не расслышала, о чем они говорили, но по брошенным взглядам поняла — речь шла обо мне. Мастер что-то доказывал внучке, а та недоверчиво качала головой. Но, когда ребенок подавился слюнкой и, продолжая плакать, закашлялся, сдалась и согласилась. Я робко подошла к ним поближе; Нора тем временем принялась похлопывать малыша по спинке.
— Ты можешь что-нибудь сделать? — требовательно спросил мастер. — Это снова началось.
— Что именно? — обеспокоенно уточнила я.
— Вот это! — резко ответил гном. — Все так и начинается! Сначала Фундин сильно плачет, потом поднимается жар, несколько дней его лихорадит, а когда малыш совсем обессилеет — отпускает, чтоб через неделю-другую начаться вновь.
Я встревоженно взглянула на гномиху с ребенком. Что же они от меня хотят-то? Тут детский педиатр нужен, а уж никак не попаданка из другого мира. Однако делать было нечего, я направилась к Норе.
Едва я оказалась рядом, ребенок затих и обессиленно склонил головку на материнское плечо. На миг наступила оглушительная тишина, а потом все услышали потрясенный вздох гномихи. Она, удивленная спокойствием своего чада, растерянно посмотрела на меня. Я уже протянула руку, чтоб погладить мальца по спинке, но Нора заслонила его, отступая на пару шагов. В ее глазах читалось опасение. Однако стоило ей отойти от меня, как гномик обеспокоенно завозился на руках, скуксился и вновь послышался тихий плач. Это заставило его мать замереть на месте, а потом вернуться обратно. Малыш тут же успокоился, оторвался от плеча и поднял зареванное личико.
— Какой хорошенький, — невольно вырвалось у меня.
Нора еще раз с опаской взглянула, но, видя мое умильное лицо, смягчилась и осторожно передала Фундина на руки. Я с благоговением взяла ребенка, причем тот вовсе не был против. Он, потянув в рот пальчик, с любопытством разглядывал меня. Осторожно пристроив малыша на руках, я принялась самым глупейшим образом ворковать с ним.
— И отчего мы плачем? — ласково бормотала я, чуть покачивая его. — Мы же хорошие и красивые. Мы больше не будем плакать. Ведь правда? Мы совсем-совсем не будем плакать. Ах ты моя красота, мой хороший…