Клипп
Шрифт:
"Почему Война поныне остается Тем придорожным Камнем, возле которого я останавливаюсь и снимаю шляпу? Я не воевал, меня не провожали на фронт мать и невеста, я не мерз в окопе, припорошенном снегом, не истекал кровью. Но я не могу не писать, не петь, не кричать о войне! Всей Душой! Миллионы людей остались лежать в земле... Удобрять землю людьми варварство..."
Громко написано, правильно. Но не многовато ли пафоса? Или во мне говорит привычка всегда и везде посмеиваться над высокопарными фразами? Привычка, всосанная
Я вернулся к оглавлению - что там еще? И обнаружил страницу с фотографией: длинные волосы, бородка, серьезные, но усталые глаза - Лик Иисуса. И подпись: "Тилл У. Избранные стихи, песни, статьи". Странно, почему в первый раз, когда я залез в Книгу, не обратил внимания на фотографию и надпись?
"И вывел меня на предельные суффиксы счастья,
И поднял меня на отчаянный подвиг души!"
Может, и красиво, но безжизненно. Я не прав? Напоминает нравоучения в стиле Деда и иже с ним.
Но если я уверен, что прав, зачем уговариваю сам себя? И откуда доносится это неуловимое ощущение, что в строках мои мысли?
– Эй, Молчун!
– крикнул я, высунувшись в дверной распах. Но Вейн даже не обернулся, пришлось вылезти. Я направился к нему, а тем временем:
"... ветер, длинным холодным шарфом брызг, намотался на шею. Я медленно приблизился к известному бас-гитаристу - он тихо напевал, забыв о моем присутствии..."
"Возьми меня с собой!
Покажи, как плещется вода.
Дай послушать, как поют золотые рыбки,
Живущие на свободе, а не за кирпичными
стенами аквариума..."
– Что поем?
– бодро спросил я, перейдя с письменных цитат на устную речь. Вейн поднял на меня спокойные, уверенные глаза, глаза человека, познавшего Истину, и ответил:
– Песню...
– Свою или Его?
– Ты спрашиваешь так, что можно поверить - не знаешь...
– А откуда мне знать?!
– я пожал плечами.
– Стихи и музыка... конечно Тилла У.
– и, после музыкальной паузы, разразился монологом: - Ты чувствуешь, как сегодня по-особенному страстно пахнет море?
"Небо впадает в море,
Море ласкает небо.
И чайки на горизонте, и..."
...и еще, и еще, и еще...
Я не верил собственным ушам: Вейн ревниво, как заботливый любовник, описывал достоинства своей Возлюбленной - Природы, которую год назад - в упор не видел! Мы дошли до того, что шутили на счет Молчуна, он, мол, появился с гитарой в руках прямо из утробы матери, доставив женщине незабываемое ощущение...
– Море, - улыбнулся он, потянул за рукав, - ты давно его не видел... А теперь - в путь, только за руль сяду я.
Устроившись на переднем сидении, Вейн приободрился, глаза запылали, как во время выступления. Молчун здорово чувствовал момент начала движения -
Я вернулся в распаренное нутро бензоеда с явной неохотой. Машина резко сорвалась с места, опрокинув меня на заднем сидении. Тормоза жалобно завыли, вписывая "Медиум" в виражи. Я спрятал нос в книгу - разбиться, так хоть не зная "обочто-именно".
Тилл У. выплеснул на меня со страниц ощущения, возникшие минуту назад:
"Мы покинули берег моря,
Облизанные языками пены,
Наполненные мутью тинотемья..."
"Тилл У.
– кудесник вокала, основоположник "живой" музыки, волшебник сцены! Больше того - он гений!".
С этих слов начиналось скромное послесловие. А далее:
"Тилла У. надо слушать "живьем", иначе его действие бесполезно для вас. На концерте его "живой" голос навсегда проникает в Вашу Душу. Вы покидаете Зал помолодевшими: надежды и мечты, сила и смелость, любовь и доброта - возвращены Вам!"
Я перелистнул страницу, не дочитав, и заглянул - очень хотелось узнать: кто так сладко расхваливает Тилла У. Заглянул и зажмурился, ослепленный, затряс головой. Бр-ррр!!! Изыди, Сатана! Под послесловием, в правом углу, стояла подпись критика, на дух не-пе-ре-но-сив-ше-го нашу музыку, будь то арт-рок, соул-рок, тем паче, хард-рок...
– Что с тобой?
– Вейн остановил машину, повернулся.
– Как тебе это, а?
– я показал ему подпись.
– Написано правильно...
– Вейн пожал плечами.
– Но кем! Ты статьи его помнишь? Злобные укусы старого кобеля!
– Не кипятись, Влад, - улыбнулся Молчун.
– Что значит - не кипятись? Неоднократно сталкивался с ним в редакции...
– Ты?
– удивился Вейн.
– Никогда бы не подумал!
– Кто ж еще...
– обиделся Влад В. и уткнулся в книгу, в ней еще буйствовало послесловие:
"Его потрясающая музыка удовлетворяет вкусы всех, начиная с трехлетнего ребенка и кончая девяностолетним старцем. Мужчины становятся мужественными, принципиальными, честными. Женщины - нежными и ласковыми. Иногда желание в них перехлестывает фарфоровые края чаши любви - но кому от этого хуже? Любовь - спасение от всех бед..."
Эй, мистер послесловец! А как быть с тем, что вы писали раньше? "Кто не со мной - тот против нас!" "Любовь - Зло, которое разрушает и душу и тело!" И еще: два, три, четыре и далее лет назад для вас существовал лишь один критерий оценки человека - возраст!
Я спешно закрыл Книгу, чувствуя, как внутри поднимается к горлу-злоба; пролистмул:
"Фантазии толпы меня манят,
Kill; iviin oi'iiinwmibix rn.iy.noii..."
И еще раз пролистнул, наугад: