Клипер «Орион»

Жемайтис Сергей Георгиевич

Развалясь на диване, капитан-цурзее стал неприязненно думать о Новикове. Артиллерийского офицера явно начинали мучить сомнения. Он мог в любой момент совершить непоправимый поступок, и все из-за славянской мягкотелости, склонности к самоанализу и раскаянию. «Что, если он сейчас псе рассказывает капитану? Кается? Как тот гардемарин. Нет, тот раскаивался с долью, чтобы добиться своего. Вполне извинительное „раскаяние“. Новиков же может пойти на все, без всякой выгоды для себя, даже во вред себе и особенно мне. Как я мог оставить шифр? Что мне может

быть за это, если еще и Новиков раскается? По законам военного времени — расстрел! Но эти люди не смогут, по посмеют убить меня, особенно капитан, он слишком мягок для этого, если бы все зависело от старшего офицера, тог бы но задумался ни на секунду. Слава богу, что он не вручил мою судьбу такому человеку. Я всегда верил в свою звезду, даже когда очутился за бортом субмарины».

Капитан без тени сожаления подумал о несчастном лейтенанте Лемане, найдя в нем сходные черты с некоторыми русскими на клипере, и вывел заключение, что такой тип людей враждебен ему по своей природе. Затем он стал думать о том миге, когда матросы на марсе заметят «Хервег» и командир клипера вынужден будет сдаться на милость победителя. И все благодаря находчивости, верности долгу и высокой цели, которой он, Гиллер, служит и будет служить всегда.

Барон Фридрих фон Гиллер под монотонный плеск волн уснул. Ему приснилось, что он, овеянный славой, вернулся в милую сердцу Германию. Запруженные народом улицы, цветы. В разгар триумфа послышался знакомый омерзительно-насмешливый голос, от которого по коже побежали мурашки и выступил пот на лбу:

— Спите? Самое время для сна, как вы однажды верно заметили.

Он открыл глаза и, еще находясь под властью сна, спросил:

— Ах, вы? Ну как, удалось?

— Скоро захотели. Пока ведется подготовка. Слышите?

— Да, какой-то мягкий стук. Что это?

— Конопатят палубу на баке.

— Какое ото имеет отношение к нашим планам?

— Прямое. После того как швы проконопатят, их заливают варом.

— Варом? Расплавленным?

— Нет, замороженным.

— Не шутите! Я понимаю. Расплавленный вар — неплохое средство. Если к тому времени ваши люди не подвергнутся агитации.

— Не бойтесь, они сами неплохие агитаторы.

— Отлично! — Гиллер прислушался к мелодичному шуму волн за бортом. — Ветер стих.

— Удивительная погода. Ветерок ровный. Мы делаем до десяти узлов в сторону от курса вашего рейдера и можем изрядно натянуть ему нос.

— Теперь он и ваш.

— Нет уж! Я действую из политических и принципиальных соображений, но никогда не перейду полностью в стан врага. Просто на данном отрезке времени наши интересы совпали.

— Мне нравится ваша прямота. Похвально! Вы достойный противник и верный друг.

Новиков усмехнулся.

Барон, глядя в иллюминатор, не видел этой усмешки и продолжал, поощренный его молчанием:

— Наши разногласия и мелкие ссоры — результат нервного состояния. У меня лично никогда не были так напряжены нервы, как сейчас. Даже в самые страшные минуты!

— Все это

лирика, барон. И так как теперь работают на нас силы, которыми мы не можем руководить, — он поднял палец, — ее величество судьба, то не плохо бы нам выпить за успех…

В это время над головой послышался топот, встревоженные голоса матросов, вызывавших доктора.

Новиков приоткрыл дверь и позвал вестового. Чирков не отозвался.

— Чирков! — рявкнул Новиков. И, опять не получив никакого ответа, сказал: — Он там, на месте происшествия.

Барон фон Гиллер нервно потер руки и сказал:

— Да, вашим людям можно иногда доверять. Кажется, удалось, если…

— Что «если»?

— Если его не положат в радиокаюту.

— Не бойтесь, у нас прекрасный лазарет. Вы сами могли убедиться в этом.

— Да, но мне думалось, что только для офицеров.

— Перед болезнью и смертью все равны.

Фон Гиллер сделал неодобрительную гримасу и положил руку Новикову на плечо:

— Помните, дорогой артиллериум офицер, что люди не равны — вот истина, которую не понимают социалисты. Только четкая грань между людьми приводит к порядку и счастью.

Новиков снял его руку со своего плеча:

— И я за порядок, против хаоса и беззакония, поэтому иду на все тяжкие и вот ввязался с вами в сомнительную авантюру.

— Никаких сомнений! Сомнения — яд! Они лишали силы титанов. Все будет отлично! Только — никаких сомнений. — Гиллер заходил по каюте, сжимая бороду в руке. Остановился и, вперив взгляд в своего собеседника, проговорил, прислушиваясь к шуму на палубе: — Пройдет немного времени, и вы поймете все значение наших с вами усилий, первых шагов на пути к достижению великой цели.

— Оставьте, барон, ваш тон чревовещателя и «великие цели». Цель у нас пока далеко не великая — изуродовать весьма приличного человека.

— Приличного? Он или еврей, или у него предками были евреи. Поверьте мне!

— А вы можете поручиться за своих прабабушек?

— Что за вопрос? Неужели вы не считаете., бестактным бросать, пусть даже в шутку, такие обвинения?

— Ах, оставьте, барон. — Новиков прислушался к шагам на палубе: — Кажется, мы сделали паше черное дело. — Он выглянул в дверь. Мимо проходил бодрой походкой вестовой командира клипера.

— Феклин!

— Я, ваше благородие! — весело ответил вестовой, упирая на «ваше благородие», и добавил совсем панибратски: — Здравия желаю! Погодка — лето летнее. По нашим местам только сохи готовят, а тут хоть урожай собирай.

— Ладно, сохи… Ты моего остолопа не видел?

— Харитона Чиркова?

— Как будто не знаешь, о ком спрашиваю. Где он? Пошли его ко мне немедленно!

— Есть! Да только он в лазарете сейчас.

— Что он там делает?

— Малость варом задело. Брызги, сами знаете, от вара, если прилипнут, только с кожей отстанут. Да вы не бойтесь, у него пустяк, меня вон тоже задело, да я только поплевал на локоть, а его бинтуют. Другому больше попало, все ноги обдало.