Клинок Шарпа
Шрифт:
Клинки встретились, лезвие к лезвию, руки обоих онемели, но звук на этот раз был не лязгом и не звоном: с сухим щелчком палаш Шарпа, верой и правдой служивший ему во всех боях на протяжении четырех лет, сломался под натиском гладкой серебристой стали из Клигенталя. Шарп по инерции продолжал двигаться вперед, и это движение переросло в падение: половина его клинка отломилась, как будто была из карамели, с тупым стуком упала на каменные плиты, оставив в руке зазубренный обломок, и ничто больше не могло удержать Шарпа. Он рухнул, перекатившись поближе к Леру, и попытался воткнуть остатки палаша в пах французу, но полковник расхохотался,
В этот момент из-за угла галереи показался тот часовой, что не успел выстрелить. Он оттолкнул двух раненых французов и заорал, увидев человека в окровавленном мундире с занесенным палашом. Он вскинул мушкет. Леру заметил его, бросил Шарпа и кинулся прочь. Стрелок попытался достать его обломком клинка, промахнулся и вскочил на ноги, скидывая с плеча винтовку.
– Эй! – запоздало крикнул часовой, но курок уже был спущен. Отчаянным движением он вскинул ствол, чудом не задев Шарпа, выскочившего на линию огня; пуля, просвистев мимо его щеки, миновала Леру и расплющилась о дальнюю стену. Леру бежал, оставив врагов позади, палаш блестел в его руке.
Рука Шарпа онемела при падении, он никак не мог взвести курок. Леру добрался уже до двери на дальнем конце галереи. Он потянул за ручку, потом ударил в дверь кулаком, но та не подалась. Он снова был в ловушке.
Шарп поднялся. Курок, наконец, был взведен. Тугая пружина придала стрелку уверенности: она встала на место, и винтовка была готова к стрельбе. Шарп сделал шаг навстречу Леру, все еще долбившему в дверь всего в двадцати шагах от него, и вскинул ствол:
– Стоять!
Французу как раз удалось распахнуть дверь. Он нагнулся, в руке блеснул дуэльный пистолет с восьмигранным стволом. Шарп закричал и ринулся на врага, но в дверном проеме возник ирландский священник, Кертис. Леру оттолкнул старика и выскочил наружу. Шарп крикнул старику, чтобы тот убирался с дороги, но дверь уже закрывалась, времени прицелиться уже не было. Шарп спустил курок, и пуля расщепила дверь: он промахнулся.
Леру снова отворил дверь, в руке его блестел пистолет. Он усмехнулся и чуть опустил дуло, нацелив его в живот Шарпу. Тот успел заметить искру и дернулся вбок. Перед лицом Леру взметнулся дымок, и что-то ударило Шарпа. Все вокруг вдруг чудовищно замедлилось. Дверь за врагом захлопнулась, но Шарп еще бежал. Винтовка упала, звеня и прыгая на камнях, весь мир вдруг заполнила боль, но он все еще пытался двигаться. Из горла вырвался крик, донесшийся до самых дальних уголков двора. Шарп знал, что кричит он сам. Он пытался бежать, но колени ударились об пол, руки обожгло чем-то горячим и красным. Он падал, падал, пока не распростерся замертво, заливая галерею кровью – а крик все не кончался.
Он лежал у порога двери, его терзала такая боль, какую он и вообразить себе не мог, кровь потоком лила сквозь прижатые к животу пальцы, которые, казалось, пытались войти внутрь и выцарапать оттуда боль и ужас. Потом он вдруг перестал кричать и обмяк.
Часы собора пробили три.
Глава 13
Рядовой Баттен был встревожен и всем своим видом показывал это:
– Наплевать ему, а? Понимаете? – никто не ответил. Они так и сидели на гласисе у Сан-Винсенте. Лейтенант
Хакфилд пошел искать капитана, красный мундир сержанта виднелся на другой стороне оврага: он почти дошел до форта. Двое рядовых уснули. Прайс присел на крупный каменный блок, положив рядом куртку Шарпа. Он волновался.
Рядовой Баттен поковырялся в носу и слизнул с ногтя то, что достал оттуда:
– Мы можем тут сидеть всю чертову ночь, а ему, мать его, наплевать!
Дэниел Хэгмен приоткрыл один глаз:
– Он твою шею от петли спас два года назад. Чего ему теперь-то о тебе беспокоиться?
Баттен расхохотался:
– Меня нельзя было вешать: я же был невиновен. Но ему плевать, Шарпу-то. Он о нас забывает, пока мы ему не понадобимся. Наверное, напивается сейчас с Харпером. Это нечестно!
Сержант Макговерн по-шотландски медленно поднялся, размял руки, подошел к Баттену и пнул того в колено:
– Поднимайся!
– Зачем это? – голос Баттена стал обиженным: обида всегда была его единственной защитой от жестокости окружающего мира.
– Чтоб я мог тебе морду разбить.
Баттен отскочил от шотландца и умоляюще глянул в спину лейтенанту Прайсу:
– Эй! Лейтенант, сэр!
Прайс не обернулся:
– Продолжайте, сержант.
Все расхохотались. Баттен перевел взгляд на Макговерна:
– Сержант?
– Заткни пасть.
– Но сержант...
– Заткнись или подымайся!
Баттен принял вид оскорбленной невинности и занялся правой ноздрей, продолжая бурчать себе под нос. Сержант Макговерн прошел к лейтенанту и вытянулся по стойке смирно, ожидая реакции. Прайс поднял голову:
– Сержант?
– Это несколько странно, сэр.
– Да, – они одновременно нашли взглядом Хакфилда, только что прыгнувшего в ров центрального форта. Прайс вдруг осознал, что Макговерн, всегда питавший уважение к уставу, все еще стоит навытяжку:
– Вольно, сержант, вольно.
– Сэр! – Макговерн опустил плечи на четверть дюйма. – Спасибо, сэр.
Прайс снова посмотрел на часы: половина четвертого. Он не знал, что делать: без Шарпа и Харпера он чувствовал себя беспомощным. Конечно, сержант-шотландец всем своим видом подсказывал ему решение – и, конечно, Макговерн был прав. Лейтенант снова глянул на Сан-Каэтано: красный мундир Хакфилда мелькнул на парапете и скрылся из виду. Прошло минут пять, пока Хакфилд не появился снова, уже внизу, в бреши; сержант виновато развел руками. Прайс вздохнул:
– Ждем до пяти, сержант.
– Да, сэр.
Майор Хоган тоже ждал Шарпа: сначала на краю оврага, потом в штабе. Но ирландца занимала не только судьба полковника Леру: Веллингтон горел желанием поскорее покинуть город, раз форты были взяты. Он ждал донесений с севера и востока, и Хогану пришлось поработать подольше.
Только в половине шестого лейтенант Прайс, благоговевший перед штабом, но сознававший свою ответственность, явился в кабинет Хогана. Майор поднял глаза, нутром почувствовав неприятности, и нахмурился: