Клиент
Шрифт:
Уолли открыл дверь и исчез. Фолтригг вернулся к окну, бормоча про себя:
– Я знал. Я знал, и все тут.
* * *
Полицейский в штатском расписался в журнале у Дорин и ушел вместе со своим напарником.
– Следуй за мной, – сказала она Марку с таким видом, как будто он снова согрешил и терпению ее приходит конец. Он последовал за ней, наблюдая, как раскачивается ее широкий зад в черных эластичных брюках. Довольно тонкая талия была перехвачена широким блестящим ремнем, на котором висели связка ключей, две черные коробочки непонятного назначения и наручники. Пистолета у нее не было. Блузка форменная, белая, с различными нашивками на рукаве и золотой тесьмой по воротнику.
Когда
– Удивительно, что ты сюда вернулся, – заметила она, проверяя туалет.
Марк не нашелся, что ответить, да и не хотелось ему разговаривать. Он смотрел, как она наклоняется и приседает, и думал о ее муже, мотающем тридцатилетний срок за ограбление банка, и решил, что, если она станет настаивать на разговоре, он про него спросит. Это охладит ее пыл, и она поскорее уберется.
– Должно быть, огорчил судью Рузвельта, – произнесла она, выглядывая в окно.
– Наверное.
– Надолго ты сюда?
– Он не сказал. Меня завтра снова вызывают.
Она подошла к койкам и принялась поправлять одеяла.
– Мы тут читали про тебя и твоего братишку. Странное дело. Как у него дела?
Марк стоял у дверей и очень хотел, чтобы она поскорее ушла.
– Может, он умрет, – заявил он печально.
– Да что ты!
– Ага, это ужасно. Он в коме, ну, знаете, сосет большой палец, что-то бормочет и все. Глаза совершенно закатились. И ничего не ест.
– Ты прости, что я спросила. – Ее сильно подкрашенные глаза широко раскрылись, и она перестала оглядывать комнату.
“Ага, готов поспорить, ты еще пожалеешь, что спросила”, – подумал Марк.
– Мне бы надо быть там, с ним, – вздохнул он. – Там моя мама, но у нее нервный стресс. Она пьет много таблеток, сами понимаете.
– Мне очень жаль.
– Просто жуть. У меня самого все время голова кружится. Может, со мной случится то же, что в с братом, кто знает.
– Тебе что-нибудь принести?
– Нет, мне просто надо полежать. – Он подошел к нижней койке и упал на нее. По-настоящему обеспокоенная Дорин присела около него.
– Если что нужно, милый, ты мне скажи. Хорошо?
– Ладно. Вот если бы пиццы.
Она встала и немного подумала. Он закрыл глаза, как будто ему было очень больно.
– Посмотрим, может, что и придумаем.
– Я не обедал, понимаете.
– Я скоро вернусь, – пообещала она, уходя. Дверь громко щелкнула, закрываясь. Марк вскочил на ноги и прислушался.
Глава 27
В палате было темно. Свет выключен, дверь закрыта, шторы задернуты, единственное освещение – немой телевизор высоко у стены. Дайанна чувствовала себя полностью опустошенной морально и разбитой физически после восьми часов лежания с Рикки на кровати. Она гладила его, обнимала, утешала и вообще старалась быть сильной в этой темной маленькой палате.
Два часа назад приходила Реджи, и они проговорили полчаса, сидя на раскладушке. Реджи сообщила про слушание, уверила ее, что Марк накормлен и ему не грозит никакая опасность, описала его комнату в центре для несовершеннолетних (ей приходилось бывать там раньше), сказала, что там он в большей безопасности, чем здесь, и рассказала о судье Рузвельте и ФБР с их программой защиты свидетелей. Поначалу идея показалась Дайанне привлекательной. Они просто переедут в другой город, у них будут новые имена, новая работа и приличный дом. Всей этой чехарде придет конец, и они начнут новую жизнь. Можно выбрать большой город с хорошими школами, где ее мальчики затеряются в толпе. Но чем дольше она лежала, свернувшись рядом с Рикки, и смотрела поверх головы сына в стену, тем меньше ей эта идея нравилась. По сути, она была ужасна – все время убегать, бояться любого стука в дверь, паниковать каждый раз, когда мальчики задержатся в школе, всегда врать насчет своего прошлого.
Самое страшное здесь то, что это навсегда. Что, если, спрашивала она себя, когда-нибудь, через пять или десять лет,
Она уже почти решила наложить вето на идею о программе защиты свидетелей, когда из тюрьмы позвонил Марк. Он сказал, что только что прикончил большую пиццу, чувствует себя прекрасно, здесь очень неплохо, куда лучше, чем в больнице, и кормят лучше. Он с таким энтузиазмом болтал, что она поняла: он врет. Он сказал, что уже планирует побег и скоро будет на свободе. Они поговорили о Рикки, о сегодняшнем слушании, о завтрашнем слушании, о трейлере. Он сказал, что доверяет Реджи и ее советам, и Дайанна согласилась, что так лучше. Марк извинился, что не может быть в больнице и помочь ей с Рикки, и вообще старался казаться вполне взрослым, от чего она едва не заплакала. Он еще раз извинился за всю эту кутерьму.
Говорили они недолго. Она не знала, что сказать ему. Она ничего не могла ему посоветовать как мать и вообще чувствовала себя полной неудачницей из-за того, что ее одиннадцатилетний сын сидит в тюрьме, а она не может его оттуда вытащить. Не может пойти и навестить его. Не может поговорить с судьей. Она не знала, посоветовать ему все рассказать или, наоборот, молчать, потому что была напугана не меньше него. Она ничего не могла, черт бы все побрал, только лежать на этой узенькой кровати, уставившись в стену, и молиться, что вот она проснется, и весь этот кошмар кончится.
Было шесть вечера, время местных новостей. Она смотрела на немого комментатора и надеялась, что этого не случится. Но ждать пришлось недолго. Унесли два трупа, обнаруженные в котловане, и на экране возникли черно-белые фотографии Марка и того полицейского, которому она утром дала пощечину. Она включила звук.
Комментатор изложила основные факты о взятии Марка Свея под стражу, всячески избегая называть это арестом, затем перевела камеру на репортера, стоящего напротив здания центра для несовершеннолетних. Некоторое время он болтал о слушании, о котором не знал абсолютно ничего, и затем сообщил с придыханием, что ребенка, Марка Свея, снова вернули в центр и что на завтра назначено новое слушание, которое проведет судья Гарри Рузвельт. Затем комментатор сообщила последние данные касательно Марка Свея и трагического самоубийства Джерома Клиффорда. Прокрутила короткую запись похорон в часовне в Новом Орлеане и показала на пару секунд Роя Фолтригга под зонтиком, беседующего с репортером. Затем опять взялась цитировать Слика Мюллера, нагнетая обстановку. Никаких комментариев от полиции Мемфиса, от ФБР, от конторы прокурора США или суда по делам несовершеннолетних. Далее она заскользила по более тонкому льду, перейдя к сведениям из неназванных источников – вроде бы и факты, но в то же время предположения. Когда она наконец закончила и уступила экран рекламе, любой непосвященный вполне мог решить, что юный Марк Свей пристрелил не только Джерома Клиффорда, но и сенатора Бойетта.
Дайанна вконец расстроилась и выключила телевизор. В комнате стало еще темнее. Она уже десять часов не ела ни крошки. Рикки вертелся и что-то мычал, и это вывело ее из себя. Она вылезла из постели, расстроенная из-за Рикки, обозленная на доктора Гринуэя из-за отсутствия прогресса в лечении, уставшая от больницы и всей обстановки, напоминающей бункер, в ужасе от системы, которая позволяет, чтобы детей бросали в тюрьму, и, кроме того, напуганная бедой, нависшей над Марком, и теми неизвестными, кто сжег их трейлер и кто вполне мог на этом не остановиться. Она закрыла за собой дверь в ванную комнату, села на край ванны и закурила сигарету. Руки у нее тряслись, мысли путались. Она чувствовала, что у нее начинается мигрень, а это означало, что к полуночи она будет не в состоянии пошевелить рукой. Может, попробовать таблетки?