Клевые
Шрифт:
на носки ботинок, и гость взвыл взахлеб, задыхаясь от боли. Он упал, крича и проклиная всех и вся. Фрося наступила второй ногой на промежность упавшего и едва успела откинуть руку третьего, бросившегося к ней с ножом, тот, звенькнув, улетел под стол. Тундра поперла на человека, в ужасе пятившегося в угол кухни.
— Сгинь, падла, — бормотал заикаясь. Рот его кривился, лицо стало белее стен.
Гость сделал нырок, пытаясь ускользнуть от Тундры и расправы. Но не получилось. Оказался загнанным в тесный угол. Оттуда
— Линяй, сука! Так и быть, тебя не тронем!
Фрося, рассмеявшись, схватила его за грудки, подняв высоко, к самой люстре. Она трясла его так, что голова мужика крутилась шариком, жалким, матерящимся.
— Сколько денег уволок у хозяйки? Ах ты, говно! — перехватила в другую руку, взяв мужика за ноги, трясла, как мешок. У того из карманов сыпались деньги.
— Девки, подбирайте на пряники! — веселилась Фроська, тряся мужика сильнее. Потом, когда деньги перестали падать, взяла за шиворот и, открыв двери, швырнула его от порога за ворота, вернулась к двоим другим.
— Ну что? Супостат окаянный! Еще видишь свет Божий? — повернула того, кому раздробила пах и ноги. Мужик лежал, сцепив зубы, говорить он не мог. Холодный пот заливал его лицо.
— Нажрался навек? А ну выкатывай отсель! — вышвырнула за ворота.
Последнего, лежавшего без сознания, не велела трогать Антонина. Она позвонила в милицию, и вскоре к ним пришел Вагин.
Участковый не удивился случившемуся, сказав, что его ребята не могут, не справляются с рэкетирами, каких с каждым днем становится все больше.
— Жрать людям стало нечего. Работы нет, да и тем, кто работает, зарплату не дают подолгу. А семьи надо содержать. Вот и решились кормильцы на разбой. Да что вы хотите, если милиции денег не дают? Недавно троих милиционеров выкинули из органов и отдали под суд за то, что подрабатывали рэкетом. Другие — наколы дают. И здесь без этого не обошлось! — подошел к мужику, валявшемуся на полу. — Кто его уделал? Егор? — оглянулся на хозяина, перемазанного, в крови. Он не мог встать на ноги, беспомощно шарил рукой по стене.
— Бедолага худосочная, глистик наш сушеный, гнидка заморенная, — жалела его Фрося, подняв на руки, как ребенка, и понесла в ванную — отмыть и переодеть.
Участковый увидел Тундру, к стене прижался, когда та проходила мимо. Дыханье придержал. И спросил Тоню:
— А это кто?
— Баба…
— Да неужель желающие имеются? Это же самоубийцей надо быть, чтоб с нею встретиться! Такой только в киллеры!
— Если б не она, всех бы покрошили сегодняшние налетчики!
— Еще бы! Эта бабочка не только банду, всю милицию перекрошит в своих лапах! Где ты ее сперла?
— На базаре встретила. Обокрали бабу.
— Обычное дело… Так ты и держи за вышибалу! Она не только налет, нас в дом не пустит! — отскочил торопливо, приметив возвращавшуюся Фроську.
— Те двое уже в воронке. Сейчас ребята и
— Пропердится к вечеру! — ответила та уверенно. И, спустив с рук Егора, легко, как перышко, подняла рэкетира, вынесла из дома, запихнула в руки оперативников.
— Теперь как за каменной стеной жить станешь! Слушок о твоей новой кокотке быстро расползется по городу. А кому взбредет башкой рисковать? — сказал Вагин, не решаясь задерживаться, поймав на себе недобрый взгляд Тундры.
— Спасибо тебе, Фрося! — благодарили бабу хозяева. А Егор даже в щеку поцеловал.
— Заступница наша! Сам Бог тебя послал! — велел Тоньке вернуть деньги, какие та отдала за квартиру.
Все бабы старались наперебой угождать Тундре. Ей несли конфеты и бананы, колбасу и пирожные, ананасы и яблоки. Но Фросю как заклинило. Она долгими часами не отходила от Егора. Парила, разминала, отпаивала молоком, какое покупала у соседей через дом. Она кутала мужика в полотняную простынь и массировала через нее, не давая шагу ступить самостоятельно, выхаживала, словно ребенка, выпаивая человека медом, алоэ.
Егора сначала злила забота Тундры. Он просил оставить его одного, дать отдых, выспаться. Но Фрося словно оглохла.
— Рано тебе, мышонок, на свои ноги вставать. Слабый покуда! Гля, как заносит? А ну иди ко мне на руки, голубочек мой ощипанный! Ты — мое солнышко! Не серчай! Я тебе блинков спекла, иди- ка вот сюда! Принесу зараз горяченьких, да с медом, со сметаной! Тут снедай! Не суйся на кухню к бабам! Они хорошему не научат. От нас едино — страм! А ты хочь какой-никакой, а мужик! — несла его в кресло, спеленутого в верблюжье одеяло.
Он крутил головой, отнекивался, ругался, но Фроська, не обращая внимания, запихивала ему в рот блины, мед, молоко.
Она сидела у его постели до поздней ночи. Сама носила в туалет, умывала. И, взяв на руки, выносила во двор, подышать свежим воздухом через толстый шерстяной шарф.
— Ефросинья! Не вкладывай в меня силы и душу. Ты добрая, отзывчивая, чуткая. Я не стою тебя! Я не могу ответить взаимностью на твою заботу. Не старайся! — пытался отдалить, отпугнуть бабу.
Та слушала и не слышала ничего. Она вернее родни берегла его и ухаживала так, словно Егор доводился кровным, самым близким человеком на всей земле.
— Фрося! Я даже в тюрьме сидел! На Сахалине! На самом севере! Целых восемь лет! — вздумал окончательно отпугнуть Тундру.
Баба и впрямь отпрянула. Всплеснула руками.
— Песка ты мой горемычный! Что ж молчал так долго? Тебе морковный сок надо пить, да печеных яблоков всякий день давать, то-то гляжу — ни кровинки в лице! А с чего — не поняла! — засуетилась Тундра.
Егор был сбит с толку, что это случилось с Фроськой? Чего она прилепилась к нему со своими заботами?