Клевые
Шрифт:
Серафима застыла в ужасе, увидев, как из дома вместе с рэкетирами забрали Тоньку. Всех троих увезли в отделение. Участковый сказал уходя:
— Эй, Павловна! Не за свое дело взялись! Теперь, если тот хмырь не очухается, достанут вас крутые мальчики! Всех до единого! И мы не сможем уберечь вас. А и выживут, добра не ждите! Они этот денек припомнят!
Тоньку отпустили вскоре. Двести долларов взяли с бабы, предупредив, чтобы теперь дверь в доме держала закрытой.
Егор, вернувшись с почты, узнал о случившемся
— Оба гада живы остались! Того, что к Нинке вломился, лишь оглушила на время. Он в милиции в себя пришел. И все грозился урыть Тоньку, — жаловалась мать, плача в фартук.
— Эти крутые не сами по себе появились! Кто-то накол дал. Не иначе как сикухи. Прознали. Теперь изводят сутенерами, — предположила сестра.
— А может, сама милиция их подослала тряхнуть начисто? — все еще на могла успокоиться Нинка.
— Что-то надо делать! Уж коль эти появились, от них не отвяжешься. Нужно найти «стену» до тех пор, пока я на ноги не встану!
— предложил Егор.
— Какую стену? Ты о чем? — не поняла мать.
Но Антонина собразила сразу.
— Успокойся. Я уже это устроила. Договорилась. Теперь милиция будет нас держать. За баксы, конечно. Но только самих. За баб они не в ответе, так и сказали, мол, никто не станет мотаться по городу с каждой сукой. И тебе советовали не выходить со двора! — повернулась к Егору. — Всякое может случиться. Теперь среди белого дня убивают прямо на улицах. И никто не вступится, не защитит. А отмахнуться не всегда успеешь, да ты и не сможешь, — поморщилась, отвернувшись.
Егор сжался в комок от этих слов. Стало обидно. Его впрямую упрекнула сестра. Значит, он становится обузой, раздражителем. И его скоро назовут нахлебником, дармоедом.
— Нет! Надо что-то придумать! Нельзя впадать в зависимость к бабе, даже если она родная сестра! — решает Егор. И, взяв за плечи Серафиму, позвал к себе в комнату.
— Заодно и Тонька остынет! Это верно, сынок! Она, когда деньги отдавать приходится, потом подолгу болеет. Натура такая! А сегодня ей и впрямь не повезло. Пошли от греха подальше. Пусть они сами тут кувыркаются, как хотят. Алешку с собой возьмем. Пусть с нами побудет малыш. Ему не след спозаранок пакостное видеть. А мы сами побудем. Как когда-то, — взяла Серафима Алешку за руку и поплелась сутуло следом за Егором, устало волоча ноги.
Антонина уже говорила по телефону. Нашлись клиенты. Настроение поднялось.
ГЛАВА 5 ГРУСТНАЯ КОБЫЛА
Оксану так называли хахали. Эта кличка закрепилась за нею и в доме Серафимы. Поначалу баба обижалась. Но когда ее поставили перед трюмо, откомментировав внешность объективно, Оксана умолкла.
Оно и впрямь. Лицо, вытянутое в огурец, длинные крупные зубы, толстые, бесформенные губы,
Даже после ванной от нее за версту несло потом, терпким, тошнотворным. Да и ходила баба не как другие, а вприскочку, будто всегда была под седлом.
Недаром, увидев ее впервые, Егор обронил удивленно:
— Ну и лошадь!
Оксана, входя в дом, едва не выбивала головой дверную коробку. Рост у нее был, как у хорошей кобылы — почти два метра.
Редкие прямые волосы спадали на лоб линялой челкой, похожей на старую мочалку. И только глаза у бабы были запоминающимися
— карими, грустными, влажными.
Ей еще в детстве говорили, что она похожа на обезьяну, сбежавшую из зоопарка. Клиенты старались не оставлять ее до утра, чтобы, увидев в дневном свете ночную подружку, не возненавидеть до конца жизни весь бабий род. И не вернуться к жене окончательным импотентом.
У Оксанки был свой постоянный хахаль, который, несмотря на все недостатки, забирал кокотку, случалось, на неделю. А натешившись вдоволь, возвращал восвояси.
Это был патологоанатом, работавший в морге на окраине Москвы. Он и жил в небольшом доме рядом с моргом, неподалеку от кладбища.
Старый холостяк, он никогда не имел семьи, обходился случайными знакомствами, какие предпочитал не затягивать, чтобы не привыкнуть.
Оксанка стала исключением. И врач, не опасаясь привязанности к этой бабе, приводил ее в дом. Он был вдвое старше Оксаны.
Вот и сегодня позвонил Антонине. Сославшись на пустующий морг, пошутил, что нынче люди предпочитают уходить из жизни, минуя его. Попросил прислать к нему Грустную Лошадь, стобы хоть как-то скоротать время.
— Оксана! Твой чувак объявился! Зовет! — вышла на кухню Тонька.
Бабы сидели за столом, пили кофе. Оксанка лениво потягивала из чашки черный кофе и, услышав о клиенте, не вскочила обрадованно. Она вообще не любила торопиться. Несмотря на кобылью внешность, баба была очень медлительной и ленивой. Оттого заду бабы позавидовала бы любая лошадь.
— Оксанка! Этот твой кладбищенский чувак хоть ничего как мужик? — спросила Нинка.
— Ему не баба нужна! Он общеньем со мной дорожит! — оскалила Оксана зубы.
И Нинка, мигом отвернувшись, заметила недоверчиво:
— Так уж за одно общенье стал бы он платить! Да и о чем с тобой говорить?
— Находим общие темы, не скучаем. Было б плохо со мной, другую позвал бы.
— С ума сошла! Кто же добровольно попрется к нему на кладбище? О какой любви там говорить? Кровь в жилах стынет! — передернула плечами Нинка.
— А они любовью на кладбище занимаются! Прямо в морге! Средь дохляков! Чтоб потом этому трупному жуку работалось легче, после ухода нашей Лошади! — заметила Юлька.