Клевые
Шрифт:
в срочную командировку на несколько дней, предупредив Антонину, что по возвращении оплатит все расходы, лишь бы она помогла Розе одолеть болезнь.
Врач не отходил от постели женщины. Та бредила в забытьи, плакала, звала мать. Антонина позвонила Славику. Тот, приехав и узнав о случившемся, хотел броситься искать виновников.
— С этим ты успеешь. Слышишь, мать она зовет. Не знаешь, где она живет? Привези ее. А вдруг уже не увидятся. Пусть простят друг друга! Я ведь и не знаю ее. Помоги! — трясла парня за плечо.
Тот, напуганный синюшной бледностью Розы, поехал
Он привез ее, ничего не знавшую, растерянную. Успел лишь сказать, что Роза больна и хочет увидеть мать. Та поняла, что случилась беда, и бросилась к Розе, пыталась услышать хоть один вразумительный ответ на вопросы. Но… Напрасно… Роза металась по постели в жару и не узнавала никого.
Врач делал ей уколы, просил мать и Антонину не мешать ему.
Розе виделась серая комната в доме на окраине. Мать наливает воду в корыто, зовет купаться, как когда-то давным-давно. Роза хочет влезть в корыто, но не может поднять ноги. И пугается своей немощи, просит мать:
— Помоги, мама! Помоги мне! — протягивает руки.
И чувствует, как ее пальцы легли в теплые ладони, знакомые и сильные.
— Прости меня! — шепчут пересохшие, потрескавшиеся губы.
— Давно простила! — слышит уже не во сне.
И, не веря, открывает глаза.
Нет. Это не видение. Настоящая мать. Значит, все прошлое — дурной сон?
— Мам! Мы дома? Я с тобой? — пришла в сознание Роза лишь на пятый день.
— Мы вместе, я с тобой!
Через две недели, когда опасность миновала, Роза начала понемногу ходить по комнате. Двухстороннее воспаление легких еще давало знать о себе резкими проколами, всплесками температуры по вечерам, мать не отошла от нее ни на шаг.
— Отец переживает! Он уже весь город исколесил в поисках работы. Но никакой надежды, ни малейшего просвета. Поначалу держался. Теперь скисать начал. Жить трудно. На бирже таких, как мы
— толпы. Ждут хоть какую-нибудь работу. Даже к коммерсантам обращались. Брали на день-два. Грузчиком. Вот так и приноровился. Сегодня у одного, завтра у другого. Все же какой-то заработок! Не сидеть же сложа руки. Трудно ему. Не может свыкнуться с безысходностью. Там, в Израиле была постоянная работа, стабильный доход. Теперь этого нет, — рассказывала мать.
— Он опять хочет вернуться в Израиль?
— Сами обстоятельства выдавливают нас отсюда. Всех! И тебе не стоит здесь оставаться. Надо уезжать. Там начнем жизнь заново.
— Кто мы в Израиле? Эмигранты из России! Там таких полно. Будут смотреть, как на чужаков, нахлебников. Потребуются годы, чтобы изучить язык, освоится с условиями. Своими нас признают в третьем поколении, если оно будет! Сколько придется пережить и перенести? Что мы увидим и хлебнем? Сколько будет разочарований и сожалений? А вернуться обратно будет ли возможность? — не соглашалась Роза.
— В чем-то ты права! Там нас не сразу воспримут. Оно и понятно. Ну а тут чего ждем? Здесь родившись, стали лишними. Отказы в помощи, в работе измотали. От нас все отворачиваются, как от чумы. И ждать нам нечего! Нет надежды! Там хоть работа будет, заработок, нормальное жилье! Там никто не обзовет, не унизит. Говоришь, годы потребуются
— Я не готова ответить тебе теперь! Я не могу, не обдумав, решаться на переезд. Здесь я не чувствую себя чужой! — не соглашалась Роза.
— Где гарантия, что недавнее не повторится? Ведь грабителей не нашли! Они могли убить тебя!
— Такое и там бывает!
— Нет! Отец говорит, что в Израиле с этим покончено. Случалось, шалили эмигранты, но взяли их в руки. Приструнили. Не без жестких мер. К тому же там мы вместе жить будем. Семьей. Как раньше…
— А меня ты спросила, хочу ли я этого? Ведь годы прошли. Немало… Я привыкла… Меня все устраивает…
Мать еще долго уговаривала Розу одуматься, согласиться на переезд, но та уперлась. И женщина через неделю вернулась домой одна. Дочь наотрез отказалась простить отца, вернуться в семью и решила жить в доме Серафимы, ничего не меняя в своей судьбе.
Через неделю ей позвонил Андрей Михайлович, вернувшийся из зарубежной командировки. Он предложил Розе встретиться. Женщина попросила отложить встречу на неделю, чтобы покрепче встать на ноги. Человек согласился. А Роза, позвонив матери, узнала, что отца нет дома, решила навестить ее. Взяв денег, поехала на такси.
Мать обрадовалась, засуетилась у печки. Она не хотела быть назойливой и не говорила о переезде, ждала, когда Роза будет готова к продолжению этой темы.
Роза недолго пробыла у матери. Не желая встретиться с отцом, отдала деньги и вернулась в дом Серафимы, где Тоня сказала ей о звонке Славика, просившего Розу позвонить ему, как только вернется.
— Нашли налетчиков! Они уже все вернули. Я привезу. Мне нужно встретиться с тобою и поговорить серьезно. Никуда не уходи. Я скоро приеду!
И через полчаса уже сидел рядом.
— Почему отказываешься от Андрея Михайловича? Что случилось?
— Он даже не звонил, когда я болела. Не приехал, не навестил. Я ему нужна здоровой. Как кукла, с какой можно развлечься. И ничего большего! Он — потребитель! Кобель! И не более! — выплеснула обиду, не сдержавшись.
— Остановись! Одумайся! Сопоставь! Кто он? Может ли рисковать именем, появившись здесь? Это, по крайней мере, — глупо, неосмотрительно! Его никто не понял бы! Не думай, что он до безрассудства в тебя влюблен! В наше время всякий шаг обдумывается! Он и так многое тебе позволяет. Удивляет даже нас — мальчишек! Я никогда на его месте не привел тебя в дом и не задерживал по стольку дней! Такое не остается незамеченным в его окружении. А кто ты, небезызвестно. Он рискует именем, положением, карьерой! В дне сегодняшнем — это слишком дорого стоит. И только теряется легко!