Клеопатра
Шрифт:
С высокопоставленными гостями было не меньше мороки, чем с высокопоставленными пленниками. Еще неизвестно, кто из сестер доставил римлянам больше хлопот: царственная невольница, которую прогнали по улице за колесницей Цезаря, или чужеземная царица, поселившаяся на его вилле. Арсиною вскоре переправили через Эгейское море в храм Артемиды Эфесской, беломраморное чудо света. Ее старшая сестра провела зиму на берегу неприветливого Тибра. Она наверняка предпочла бы вернуться в Александрию, но сезон навигации должен был открыться только в марте. В ноябре Цезарь внезапно покинул Рим, и царица осталась одна. Полководец спешил в Испанию, где сторонники Помпея подняли очередной мятеж. Клеопатре было не привыкать к дурному климату, – пустыня на западе Синая не самое гостеприимное место на земле, – но зимой на вилле сделалось слишком неуютно, и живописный вид не спасал положения. Рим не спешил привечать гостью. Зима выдалась сырой и холодной. Латынь давалась гречанке нелегко; царица попала во враждебную языковую среду. И все это в городе, где женщины пользовались равными правами с детьми и домашним
В Риме Клеопатре пришлось столкнуться с проблемой, знакомой любой знаменитости в чужой стране: она почти никого не знала, зато ее знали все. Ее затянувшийся визит начал тяготить даже ко всему привычную Кальпурнию. Цезарь женился на ней в пятьдесят девятом году и следующие десять лет только и делал, что изменял своей жене направо и налево, не пропуская ни одной юбки. Он переспал с женами почти всех своих соратников и однажды соблазнил не только известную в городе красавицу, но и ее не менее привлекательную дочь. Между отъездом из Александрии и возвращением на родину полководец успел завести роман с женой мавританского царя. Поклонники любовных драм тут же связали эту историю с появлением в Риме Клеопатры. Одно дело соперничать с законной супругой и совсем иное – с другой восточной владычицей, пусть и не такой могущественной (впрочем, это не более чем предположение, не подкрепленное никакими доказательствами). Что же касается сограждан Цезаря, то им казались немыслимо скандальными его отношения с женщиной, чье поведение столь мало соответствовало (а в чем-то прямо противоречило) римским нравственным нормам.
Римляне глядели на Клеопатру без особой любви, но с огромным любопытством. Зная об этом, царица старалась бывать на людях как можно реже; вряд ли ей доставляли удовольствие прогулки по улицам недружелюбного Рима. Цезарь сам навещал египтянку на вилле, не делая секрета из своих визитов. Птолемеи и прежде гостили в Риме – Авлет жил в поместье Помпея, – но не преступали известной черты в отношениях с хозяевами. У Цезаря и Клеопатры не было никакой возможности сохранить свои отношения в тайне; крытый паланкин, который несла по улицам команда дюжих сирийцев, был слишком приметным.
Цезарь предпринял по крайней мере одну попытку вовлечь царицу Египта в жизнь римского общества. В сентябре он сделал приношение храму Венеры Прародительницы, божественной матери римского народа и покровительницы всех его побед. Полководец был «безоглядно предан» богине и упрямо твердил, что она «даровала ему вечную молодость», несмотря на морщины, мешки под глазами и внушительную лысину. И вот, в святилище самой почитаемой своей богини, напротив ее изображения, Цезарь повелел поставить золотую статую Клеопатры в полный рост. То была неслыханная честь, особенно если принять во внимание, что в Риме до сих пор не было ни одного памятника самому полководцу. В таком приношении был определенный смысл: в восприятии римлян две великие матери, Исида и Венера, были едины. Тем не менее поступок Цезаря был встречен недоуменным ропотом; по мнению Диона, добиваясь признания своей подруги «в глазах Сената и народа», полководец зашел слишком далеко. Внешне приличия были соблюдены, – в конце концов, материал, ушедший на скульптуру, был малой крупицей по сравнению с золотом Авлета, – но в римских храмах никогда прежде не возводили монументов заграничным правителям. Считалось, что статуям людей не место среди изображений богов.
Что касается Клеопатры, то она, возможно, и не догадывалась о том, что значит этот шаг. Золотые статуи были для нее не в диковинку. И все же на вилле Цезаря царица чувствовала себя не в своей тарелке. Рим слишком сильно отличался от ее родного города. Клеопатра привыкла к морским просторам, бодрящему соленому бризу, сверкающим на солнце белым стенам и безоблачному александрийскому небу. Теперь из ее окна не было видно бирюзового моря, закат не окрашивал комнаты багровым. Городские постройки не радовали глаз. Рим был однотонным городом, а царица выросла среди ярких красок. Всюду были дерево и штукатурка. Жизнь Александрии была пронизана музыкой, повсюду слышались флейты и лиры, цимбалы и барабаны. Римляне относились к музыке с подозрением, даже неприязнью. Хорошо танцевать или играть на каком-либо инструменте считалось неловким, будто не совсем приличным. «Трезвыми пляшут только безумцы», – гласил безжалостный вердикт известного аскета Цицерона[29].
Если царице случалось выбираться в город, ее ждал клубок узких улочек без начала и конца, кривых и грязных, толпы уличных торговцев и ремесленники, привыкшие раскладывать свой товар прямо на мостовой. По сравнению с Александрией Рим казался убогим и бестолковым, душным и мрачным, холодным зимой и невыносимо жарким летом. Вилла на склоне поросшего лесом холма была уделом немногих избранных, таких, как Цезарь. Слух восточной гостьи терзали непрерывные шум и крики, звон из кузниц и грохот из каменоломни, скрежет цепей и скрип повозок. Город все время перестраивался, одни дома сносили, другие падали сами. Чтобы хоть немного уменьшить шум, Цезарь ограничил передвижение по улицам в дневные часы. Результат был вполне предсказуем. «Нужно быть очень богатым человеком, чтобы заснуть в Риме», – горько иронизировал Ювенал, проклинавший вечернее столпотворение и всерьез опасавшийся за свою жизнь всякий раз, когда выходил из дома. Пешеходы и вправду рисковали если не попасть под повозку, то, по меньшей мере, быть забрызганными грязью с головы до ног. Горожане сплошь и рядом проваливались в наспех прикрытые ямы. Каждое окно таило угрозу. Учитывая, как часто на голову прохожим падали горшки, разумный человек непременно должен был воспользоваться
В то время Рим только начинал усваивать заимствованное на Востоке искусство градостроительства. Оказавшись в городе, вы напрасно искали бы знакомые виды: Колизей, «образец амфитеатров», еще не построили. Не было ни Пантеона, ни термов Каракаллы. Единственным достойным внимания зданием был театр Помпея; его очертания вдохновили Цезаря на создание Форума, вскоре затмившего своего предшественника. Рим еще оставался провинциальным, но все острее ощущал недовольство таким положением. Культуру, искусство и представления о прекрасном по-прежнему импортировали из Греции; если вы нуждались в толковом секретаре, лекаре, укротителе зверей или ювелире, вам надлежало искать грека. Тому, кому понадобилась редкая рукопись, была прямая дорога в Александрию. В Риме приличных списков было не найти. Такое положение взрастило в горожанах комплекс неполноценности и поневоле заставило их мечтать о превосходстве. И как всякая грезящая о превосходстве нация, они тотчас же принялись поносить и принижать идеал, к которому стремились. Пирамиды – настоящее чудо инженерного искусства древности, возведенное посреди пустыни при помощи примитивных инструментов и несовершенных расчетов – объявили «глупым и недостойным знаком царской спеси». Показное презрение к изнеженным египтянам помогало римлянам бороться с завистью. Римский гражданин противостоял египетским излишествам и сумасбродствам со стойкостью Марка Твена, не желавшего слушать пение сирены Европы. Оказавшись лицом к лицу с более развитой цивилизацией, римлянин спешил объявить все ее достижения признаками упадка или варварства и спрятаться за острыми гранями и прямыми углами родного языка, с неохотой – морщась и фыркая – признав за греческим некоторую гибкость и благозвучность. Прямодушным и бесхитростным людям пристало разговаривать на латыни. Увы, в ней не было слова «нестяжательство», но, к счастью, нашлось место для словосочетаний «золотая посуда» и «египетская роспись по стеклу».
После походов Цезаря и его возвышения греческая культура все прочнее укоренялась на Апеннинском полуострове. Во многом это произошло благодаря Клеопатре. Помпей привез в Рим черное дерево. Позже в нем появились мирра и корица, имбирь и перец. Богачи стали украшать двери своих домов колоннами, и вот в Риме появился первый дом с мраморным фасадом. Прошло совсем немного времени, и таких домов были уже сотни. Римляне узнали толк в изысканной кухне, теперь на их столы подавали рыбу тюрбо, аистов и павлинов. Во время визита Клеопатры в городе разгорелся жаркий спор о преимуществах креветок над африканскими улитками. С появлением царицы Рим стал меняться на глазах. Горожане научились предаваться изысканным развлечениям и красть льняные салфетки. Поскольку латинская литература находилась в зачаточном состоянии, римляне заинтересовались греческой, а распробовав, объявили ее – оцените изящество метафоры – прекрасной вазой, полной ядовитых змей. Красоту тоги – полотнища из грубой шерсти, неудобного и нефункционального, – как и красоту латинского языка, составляли добровольные ограничения. Перед своим триумфом Цезарь распорядился натянуть над всей Виа-Сакра вплоть до Капитолийского холма шелковые навесы. Это александрийское изобретение немедленно объявили «варварской роскошью».
Азиатская роскошь пугала римлян, они видели в ней путь к упадку и гибели цивилизации.
Чтобы пресечь недовольство, Цезарь решился вернуть к жизни пребывавшие в забвении законы против роскоши и взялся за дело с рвением истинного сибарита, первого римлянина, который стал предлагать гостям выбор из четырех сортов вин. Его агенты конфисковывали у торговцев деликатесы, забирали у горожан дорогую посуду и закуски. Вне закона оказались паланкины, алые одежды, жемчуг. Любому жителю Александрии, тогдашней законодательницы мод, запрет на роскошь был попросту смешон. Женщина, вовремя догадавшаяся объявить праздничный пир заурядным ужином, несомненно, умела подбирать наряд к случаю. В Риме Клеопатре пришлось пересмотреть свой гардероб. Почтенные матроны носили белое, александрийки предпочитали яркие цвета. Женщина, привыкшая находить общий язык с любым собеседником, знала, как выказать отношение к приему, не годящемуся в подметки пирам в ее родном городе, не выходя за рамки благопристойности. Как показывает история человечества, роскошь можно запретить, но нельзя отменить; нововведение Цезаря понравилось далеко не всем. Цицерону стоило немалых усилий отказаться от павлинов, гигантских устриц и морского угря (у павлина жесткое мясо, но не в этом дело). Устрицы и угорь, жаловался оратор, были куда милосерднее к его пищеварительной системе, чем репа.
Мы не знаем, что думала Клеопатра о римском ханжестве. Зато нам хорошо известно, что эти ханжи думали о ней. Роль женщины в тамошнем обществе была ничтожна (для мужчины не придумали хуже оскорбления, чем назвать его женственным). Хорошая по римским меркам женщина должна была держаться в тени, а царица ни за что не удовлетворилась бы такой ролью. В Александрии Клеопатре постоянно приходилось думать о том, как преподнести себя публике. В Риме ей надлежало держаться как можно скромнее. У римлянок не было не только гражданских прав, но и собственных имен. У Цезаря были две сестры, обе звались Юлиями. В публичных местах римским женщинам полагалось молчать, потупив взор. Их не приглашали на приемы. Они не участвовали в интеллектуальной жизни, не занимались искусством и очень редко становились его объектами. В отличие от римских, на египетских настенных росписях постоянно появляются женщины: простые труженицы, торговки, ловцы птиц, жрицы, властительницы.