Клеопатра
Шрифт:
Она хотела, чтобы свадьба была греческой. Он согласился. В день заключения брака она совершила омовение, её нагое тело поливали из высокого лутрофора — особого невестина кувшина. Молодого мужа вели к молодой жене под звуки флейт и пение старинных свадебных песен:
— Выше потолок подымайте, плотники!
О Гименей! О Гименей!
Входит жених, подобный Арею,
Выше самых высоких мужей!..
Маргарита ожидала в брачном покое, накрытая с головой невестиным покрывалом — калиптрой. Она прошептала ему, что и вправду чувствует себя невестой, впервые вступающей в брак.
Вскоре подоспел праздник кувшинов, дни, когда вино разливают из бочек по кувшинам и при этом пьют взапуски. Римлянин с большой охотой принял участие в этом шумном распитии. Он напивался допьяна и клялся молодой жене, что любит её, очень любит. Она махала на него обеими руками и смеялась. Она говорила Хармиане тоном простой греческой горожанки:
— Знаю, за кого замуж вышла!..
И совсем скоро Маргарита, опять же, как простая греческая жена, сделалась беременна. Впервые она должна была родить ребёнка в настоящем браке, и в некотором смысле этот ребёнок должен был стать её первенцем! Он получил тронное имя Птолемей Филадельф, потому что его мать не оставляла своих настойчивых мыслей о том, чтобы вырастить новых Лагидов, Лагидов, любящих друг друга по-братски, по-сестрински! Прозвание этого её сына и должно было означать его любовь к братьям и сестре — Филадельф!.. Мать дала ему домашнее имя Трифулон — «клевер» — на правой ягодичке младенца ясно видно было коричневатое пятнышко, несколько напоминающее трилистник клевера. Но четырёхлетняя Тула, уже начавшая овладевать греческой грамотой под руководством Ирас, придумала младшему брату другое имя — Ифис.
— Я думала, — объясняла девочка, по обыкновению застенчиво улыбаясь, — я думала, что это будет сестрёнка, моя младшая сестрёнка, но это оказался брат, поэтому — Ифис!..
В Александрии все знали удивительную легенду о девочке, которую мать, исступлённо жаждавшая рождения сына, стала воспитывать как мальчика. Ифис выросла, и все принимали её за прекрасного юношу. Красавица Янта влюбилась в Ифиса, то есть в Ифис. Тогда девушка Ифис отправилась в храм Исиды и молилась там всю ночь у алтаря богини. А утром произошло чудо! Из храма вышел настоящий юноша Ифис, наделённый всеми мужскими достоинствами и свойствами, и состоялась прекрасная свадьба юноши Ифиса с красавицей Янтой...
Маргарита смеялась, но имя «Ифис» прилепилось к мальчику. Тула нежно полюбила своего самого младшего брата. Маргарита любовалась её нежными жестами, когда девочка водила за ручку маленького Ифиса, едва начавшего ходить. Ифис и Хурмас, два серьёзных увальня, любили строить дворцы из песка, чуть влажного. Обычно Маргарита приказывала сажать детей в песок для того, чтобы их ножки не были кривыми. Но Антос, когда подрос, не любил сидеть в песке, не любила и Тула. А вот Хурмас и Ифис готовы были целыми днями, на солнышке, возводить причудливые, разных оттенков коричневого, постройки. Двенадцатилетний Антос взрослел с каждым своим новым днём! Сопровождаемый Николаем Дамаскином он ездил в Мусейон, оба верхом на хороших лошадях. Маргарита вспоминала себя, юную, жадно читающую. Она боялась, что он найдёт, за что осудить её, свою мать. Но он вырастал и ей всё более казалось, что он совершенно понимает её. Уже он разговаривал с ней внимательно и бережно, как будто он был совсем взрослым юношей, а она — девочкой-ребёнком. Теперь она снова пристрастилась к чтению; ей хотелось, чтобы сыну было о чём говорить с ней. Шестилетняя Тула постепенно сделалась также их верной собеседницей. Её присутствие, её попытки застенчивого участия придавали их беседам особое нежное обаяние. Она умела внимательно и серьёзно слушать, и представлялась матери в эти мгновения такой беззащитной! Маргарита обожала эту девочку, свою единственную дочь, как обожала прежде маленького Антулёса, тогда своего
Антил, сын Антония от Фульвии, воспитывался вместе с Антосом. Первоначально Маргарита тревожилась. Она думала, что подросток-римлянин, сирота, мог уже узнать в жизни кое-что дурное, и теперь общение с ним может дурно повлиять на её старшего сына. Но, к счастью, этого не произошло. И Маргарита про себя, в уме, невольно благодарила Октавию, которая, быть может, воспитывала этого мальчика слишком строго, но зато уберегла его этим воспитанием от восприятия им многого дурного в жизни. Антил постепенно прояснился для Маргариты как немного неуклюжий, замкнутый подросток. Антос взял его под своё покровительство и помогал искренно и даже и с энтузиазмом овладевать знаниями, приличествующими александрийскому интеллектуалу. Теперь юный римлянин одевался по-гречески и делался всё более и более общительным и живым...
После рождения Ифиса-Трифулона Маргарита ещё более рьяно и энергически принялась за восстановление своего здоровья, нежели после рождения близнецов. И в этот раз Антония не было в Александрии, о чём она, впрочем, нимало не пожалела. Очень даже и хорошо, что он не видел её во второй половине беременности и после родов. На этот раз её здоровье восстановилось быстрее. Всё же вынашивание близнецов отняло у неё более сил, нежели один ребёнок. Она снова придирчиво изучала себя, глядя внимательно в зеркало... Зрелая, но не увядающая, желанная, в одежде, подчёркивающей, оттеняющей эту зрелую женскую красоту; на лице, в меру подкрашенном, выражение спокойного достоинства... Она нравилась себе такою... Отходила от зеркала, подходила вновь, склоняла голову чуть набок... пыталась придавать лицу девические выражения — девической пытливости, девического любопытства, девической стыдливости... Смеялась и отворачивалась от зеркала...
Разумеется, Антоний признал близнецов, рождённых до его вступления в брак с царицей Египта, своими законными детьми. Нельзя сказать, чтобы ему доставляло очень уж большое удовольствие общение с детьми. То есть он мог, и даже и охотно, побегать с мальчиками наперегонки, побороться в шутку. Он радовался тому, что Антил получает отличное греческое образование, и благодарил за это свою жену. Первенец Клеопатры относился к нему несколько снисходительно, как мальчик, разумный не по летам, может относиться к своему взбалмошному сверстнику. Ифис и близнецы знали уже, что отец является к ним ненадолго, затевает шумную возню и снова исчезает. Они сделались по-своему привязаны к нему, но истинно любили, конечно, мать...
Ирас вдруг показала себя прилежной учительницей. Тула теперь проводила с ней много времени. Однажды между Ирас и Маргаритой произошёл короткий разговор:
— Ирас, ты помнишь ещё, что мы вытворяли, когда были детьми? — Маргарита понимала, что выговорила этот простой вопрос неестественным напряжённым голосом.
— Царица, ты полагаешь обо мне дурно, — холодно отвечала Ирас.
Они обе прекрасно понимали, о чём идёт речь. Маргарита опасалась, как бы Ирас не приохотила Тулу к лесбийской любви!..
— Прости, — сказала Маргарита быстро. Ирас молчала. Маргарита знала, какие упрёки могла бы ей высказать эта спутница всей её жизни! Конечно, Ирас могла бы упрекать её в недоверии! Ирас могла бы наговорить ей много упрекательных горьких слов! Но Ирас молчала. Это было не в её привычках: упрекать или оправдываться!.. Но она могла затаить обиду в душе. Только вот затаить, утаить свою обиду от Маргариты Ирас уже никогда не могла, слишком долго, давно они знали друг друга... Маргарита кинула острый зоркий взгляд на лицо Ирас... Девочка-брат... Лицо стареющего мальчика-подростка... стареющего... но мальчика!.. Было бы глупо просить: «Не обижайся на меня, Ирас!», потому что Ирас знает, что именно об этом хотела бы её попросить её царица...