Клад
Шрифт:
— Как мне жалко этого человека! — вырвалось у него.
— Вы впечатлительны.
— Что тут удивительного! Я трупы не так часто вижу, как вы.
— Верно, я привычнее. И к бездомным тоже.
— Какая разница, кто! Мне в каждой смерти колокол слышится хемингуэевский.
— Тот, что по каждому из нас звонит?
— А разве нет? И, простите, меня коробит обывательское высокомерие по отношению к сломленным людям. Не рождается же человек бродягой и алкоголиком. У нас все вверх ногами в жизни. Считают, беды от водки! Глупость
— Не будем спорить. Это проблема курицы и яйца. Никто не знает, что появилось раньше, — остановил его Мазин миролюбиво, но не встал, а, напротив, откинулся в кресле.
«Кажется, он не собирается уходить. Что же еще?..»
— Не понимаю. Вы человек занятой. Неужели была необходимость ко мне ехать? Разве вы не могли подослать кого-нибудь или вызвать меня? Или так срочно?
— Вообще-то да. Пришлось поторопиться и даже не мешкать, извините.
— Вы о Дарье? — На секунду Александр Дмитриевич вновь ощутил самодовольство. — Она уже собиралась уходить, нестрашно.
— А вы неплохо устроились… сторожем. Впрочем, это дело не мое.
— Не нужно иронизировать. Вы же видите, что такое жизнь! Вот она, на ваших снимках. Слишком хрупка. Почему же, когда осталось так мало, отказываться от дара?
— Ну, что вы! Я не ханжа. У меня другие заботы. Конечно, такой визит в мои формальные обязанности не входит. Да и не надеялся я, что вы с этим человеком связаны. Но знаете, есть люди, которым ничего не стоит связать вещи несовместимые.
— Зачем?
— Да уж не без цели, разумеется.
— Цель? Какая?
— Навредить, например.
— Мне? За что?
— Вы помните Денисенко?
Фамилия показалась Пашкову незнакомой.
— Нет. Не слышал. Или забыл.
— А он вас помнит.
— Ничего не понимаю. Объясните, пожалуйста.
— С тем и пришел. Хотя… Знаете, когда постоянно имеешь дело с не лучшей частью человечества, развивается подозрительность. Иногда, может быть, и излишняя.
— Вы меня подозреваете?
— Нет, мы, пожалуй, друзья по несчастью.
— Мы? Вы и я?
— Представьте. Есть человек, который нас обоих очень не любит. Однажды мы перешли ему дорогу. Точнее, перекрыли. Вот и нажили врага. С хорошей памятью…
Александр Дмитриевич слушал с большим сомнением. Насколько он помнил, дорогу перекрывали ему, а не наоборот. Промелькнули в голове несколько человек, «завернувших» его рукописи, Заплечный, но все это были скорее носители, чем инициаторы зла. Личными врагами Пашков их не воспринимал, а уж мстителями тем более. Да и при чем тут Мазин?
— Вы не ошибаетесь? В этой жизни я скорее жертва, чем палач.
Мазин улыбнулся.
— Вот-вот. А на чем везут человека к палачу? На телеге. Вы знаете, что такое телега?
— Повозка конная?
— Раньше была повозка, а теперь бумага.
Пашков подошел к книжной полке, вытащил толстый
— Заглянем в словарь. «Новые слова и значения». Не видели такого? Своего рода надгробная плита на могиле нашего некогда великого и могучего… Вот открываем наугад. Как вам такое понравится? «Картофелехранилище переоборудовали на навальный способ хранения при активном вентилировании». «Сельская жизнь», 15 октября 1971 года. Каково? Великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого и так далее, а? Однако ищем телегу. Так… Текстовик, телеболельщик… Каковы перлы, а? А вот и наш гужевой транспорт конца девятнадцатого века: «Телега. Письмо в официальное учреждение, содержащее отрицательную характеристику кого-либо». Она?
— Она самая.
Александр Дмитриевич шутил, вернее, старался казаться шутливым, а сам мучился, понимая, что зря бы к нему Мазин не пришел и существует какая-то отвратительная связь между жуткой смертью Федора и этой проклятой «телегой». Но лучше ничего не спрашивать, а делать вид, что порча русского языка волнует его больше, чем происки действительно неведомого Денисенко. Однако и бравировать глупо.
— Каким же образом мы оказались вместе в этом экипаже?
— Надеюсь, Брускова вы помните?..
И Мазин рассказал обо всем, что собирался сказать. Перенервничавший Пашков, признаться, ожидал худшего и потому испытал даже облегчение.
— Но вы-то отбились?
— Как видите.
— Что же вас встревожило?
— Хотел убедиться, что вы никак не причастны к гибели этого человека.
Мазин дотронулся пальцем до конверта с фотоснимками.
— Что же, я убить его мог, по-вашему?
— Зачем убивать? Такому мастеру компромата хватит и одного знакомства с погибшим.
Перед Пашковым возникло окровавленное лицо Федора, и он дернул головой.
— «Телега», компромат. Неужели нельзя по-русски сказать? «Кляуза», хотя бы.
— Разве кляуза — русское слово? По-моему, латынь.
— Ну, оговор, клевета. Да и с латыни все-таки лучше, чем из «Сельской жизни».
Он творил, а в голове слышалось — «одного знакомства хватит». Значит, серьезно все-таки? И что за напасти!
— Я совсем забыл этого Денисенко.
Александр Дмитриевич напрягся, стараясь представить, как выглядел бывший милицейский офицер. Получалось странно, припомнить толком не мог, а вроде бы видел совсем недавно!
— Ерунда какая-то!
— Что вас затруднило?
— Избыток воображения… Физиономия маячит перед глазами, но не та, давняя, а будто недавно я его видел. Чушь! Он же изменился наверняка. Нет, я бы не узнал его.
— Подумайте, — попросил Мазин убедительно. Возможное появление Денисенко собственной персоной его бы не удивило. И ерундой он бы это не назвал.
— А как его зовут?
— Его зовут Валерий.
— Валера по-нынешнему?
— Ну, вот и вспомнили, — заметил Мазин спокойно, хотя Пашков и не сказал, что вспомнил.