Клад
Шрифт:
— Нет, я большой синий парень! Ну, прошу тебя, всего один-два шага за калитку, по этой дороге, только чтобы я мог ощутить свободу, хотя меня и запер в этом волшебном саду жестокий тюремщик.
Ей показалось ужасно смешным, что он, такой могучий и мужественный, называет ее жестоким тюремщиком, тогда как совершенно ясно, что она никак не сможет воспрепятствовать тому, что задумает Дэн. Ханна рассмеялась и покорно пошла за ним. Он распахнул калитку и повел ее туда, где надеялся уединиться с ней: к изгибу дороги, где по обеим сторонам росли деревья, кусты и дикий виноград. Там никто не мог
Очутившись в кружевной тени, он остановился, положил обе ладони на свои стройные бедра и медленно, глубоко вздохнул.
— Ты как? — встревожилась Ханна. — Ой, что же мы натворили? Теперь ты слишком устанешь.
— Нет, напротив, беда в том, что я устал недостаточно, — сказал Дэн, поймав обе ее руки своими. — В этом моя настоящая беда, милый мой тюремщик, причем уже много-много дней, — добавил он, с улыбкой заглянув ей в лицо.
Впрочем, это была не совсем улыбка… Да он, кажется, и не совсем шутил… Ханна еще силилась понять, что бы все это значило, как вдруг Дэн слегка дернул ее за руки, и она очутилась совсем рядом. Теперь девушка пыталась понять себя: смущена ли она или взволнована тем, что его высокая крепкая фигура так близко, а Дэн уже наклонился и поцеловал ее. А уж потом она вообще не могла ни о чем думать, только чувствовала.
Ей приходилось целоваться и раньше. Но это все равно как если бы тонущая женщина поняла, что прежде ей ни разу не приходилось по-настоящему нырять. Все ее чувства целиком были сосредоточены на Дэне: на его согретом солнцем крепком торсе, на этих настойчивых и нежных губах, сладком поцелуе, остром удовольствии, разлившемся по всему телу… Она почти потеряла сознание от неслыханного наслаждения, как вдруг его язык скользнул между ее губ. Потрясающая новизна ощущения, легкий испуг и трепет ошеломили ее. Подкашивались ноги, поэтому он очень кстати привлек девушку ближе. Теперь, когда она уже не боялась упасть, ей оставалось заботиться лишь о том, чтобы дышать.
«Сладкая», — думал Дэн, упиваясь поцелуем. Ханна была слаще, чем все его прежние женщины, которых он помнил. Тело ее оказалось мягким, податливым и таким уступчивым в его руках. Он стоял в тени деревьев, свободный ветер гулял по его спине, и он обнимал женщину, которая его желала, и все было совершенно правильно и хорошо. Ах, если б он мог отвести ее куда-нибудь на часок… Тогда бы он совершенно поправился. Но он не был глупым мальчишкой и, несмотря на эту сладость и сильнейший соблазн, постоянно помнил, что здесь он один на чужом берегу. И ни при каких обстоятельствах не должен забывать об этом.
— О, Ханна, — с сожалением молвил Дэн, отпуская ее губы. Он прекрасно понимал, что при звуках своего имени она очнется.
— Боже! — произнесла девушка и, захлопав ресницами, отступила.
Она не знала, куда девать глаза. Щеки пылали, глаза были круглыми от ужаса, и она казалась настолько потрясенной, что мужчина с трудом удержался, чтобы снова не обнять ее. Он знал, что может заставить ее снова забыть собственное имя. Но теперь это было бы неразумно. Время еще не настало.
Внезапное появление попугая даже обрадовало его, хотя еще минуту назад Дэн непременно проклял бы глупую птицу.
Он заметил его издалека. Подобно
Ханна смотрела на это во все глаза, прикрыв рот ладонью.
— Шер-ребр-ришко! — протянул попугай высоким хрипловатым голоском. — Шер-ребр-ришко!
Глаза у Ханны округлились как у ребенка, которому показали загадочный фокус.
Дэн пожал плечами. Но он знал, что это не спугнет птицу.
— О, ми кор-рашон![Мое сердце (исп.).
— проворковал пернатый разбойник, приседая на плече Дэна и потираясь зеленой головой о его щеку. — О, радость моей душ-ши!
Однако миссис Дженкинс вовсе не обрадовалась. Да и мистером Дженкинсом овладели столь явные подозрения, что он даже не пытался скрывать их.
— Дэн говорит, что птица была на корабле, с которого его выбросили, — попыталась объяснить дочь. — Он помнит этого попугая, а попугай, очевидно, запомнил его. Дэн был добр к птице, а у своего хозяина она голодала.
Попугай сидел на плече у Дэна и не мигая наблюдал за людьми.
— Я правда не знаю, откуда он тут взялся, — сказал Дэн и пожал плечами. Попугай потоптался, устраиваясь понадежнее. — Я не пытался его приручить… Эта птица скорее принадлежала всей команде корабля, чем кому-то одному. Но должен признать, что он скрашивал мое одиночество, когда мы вместе сидели под звездами. Вот почему, наверное, я часто делил с ним мой завтрак. От меня он видел больше добра, чем от всех остальных. Это единственная причина, по которой он мог меня выбрать. И должен признать, он явно предпочитал мое общество. Правда, я бы ни за что не подумал, что попугай последует за мной. Наверное, улетел, когда увидел, что я упал в воду, а? — спросил Дэн у попугая, почесав длинным пальцем его зеленую головку. Тот закрыл глаза, словно в экстазе.
Ханна ощутила, как потеплело у нее под ложечкой. Она почти завидовала этой птице.
— Ну что ж, говорят, животные умеют чувствовать не хуже, чем люди. А попугаи живут не меньше нашего, — заметил Джереми, наблюдая, как зеленая птица прижимается к шее Дэна, — да еще и пару выбирают как мы, на всю жизнь. Ничего удивительного, что они способны полюбить человека. Я еще и не такое слыхивал. Однако птицы нередко покидают корабль, если он близко подходит к хорошему берегу. Здесь неподалеку, в саду Вильсонов, растут прекрасные фруктовые деревья. Аромат персиков, возможно, донесся по ветру и соблазнил этого сорванца.
Птичка снова потопталась на широком плече.
— О, ми кор-рашон! — хрипло выкрикнула она. — Ми кор-рашон!
— А может, нашелся соблазн и посильнее, — добавил Джереми.
— Ну, если так, — сказал Дэн, слегка улыбнувшись, — то перед нами довольно легкомысленная тварь. Ведь я уже не первая его любовь. Похоже, говорить его научил какой-то испанец. Он все время повторяет «мое сердце, мое сердце» по-испански, когда ему хорошо.
— Шер-р-ребришко! Шер-р-ребришко! — вдруг проорал попугай, смешно приседая.