Кистепёрые

Никитин Юрий Александрович

Он ответил с горькой беспечностью:

– А что толку? Никто из нас не успеет. А раз умрём, то мне не всё ли равно, что случится потом? Хоронить себя я разрешаю всюду, всё равно при сём присутствовать не буду… Разве что «Алкома» успеет перебрать все варианты, как достичь бессмертия, и найдёт раньше, чем продолжим существование в виде отдельных молекул и атомов.

Я посмотрел на него в сомнении.

– А если найдёт, то ей сейчас всё можно?

Он сдвинул плечами.

– Разве не всё можно профукать за бессмертие?

Я подумал, ответил

медленно:

– Я бы отдал, но будет ли это правильно?

– Правильно или неправильно, – ответил он непривычно мирно, – разве так уж ресурсно? Главное, что хорошо! Разве не мы мера всех вещей?

Я отмахнулся, демагог чёртов, это умеем, мы культурные и образованные люди, потому на всё отыщем оправдание, хоть на людоедство. Это покажет наши демократические натуры во всей свободе проявления человечности и раскрепощенности от старых окон морали.

Грандэ всё-таки догнал возле двери моего кабинета, сказал торопливо, когда я уже взялся за ручку:

– Как насчёт тех двух, что приняли неделю тому по рекомендации? Оба так и не приступили к работе, у одного тётя болеет, у другого нет вдохновения…

– У них испытательный срок, – напомнил я. – Испытания не выдержали. Считай их ботами, просто удали.

Он буркнул:

– Боты хоть исполнительные! А эти не только дураки, но ещё и необязательные. Зато какие лодыри, залюбуешься! Сто очков вперёд Обломову.

– Нынешнее поколение, – сказал я, – ещё ничего не значат, а мир им уже должен всё и много. И вообще… честно говоря, уже многих на удалёнке можно менять на ботов.

Он испуганно дёрнулся.

– Как можно? Они же человеки!.. А человек почему-то гордо!

– Даже если пашут хреново?..

Он возразил с нервным достоинством:

– Зато это люди, а не машины! Человек имеет право на дурь, сказали классики.

– Есть наши классики, – отрезал я строго, – есть не наши. Наши такого не скажут. Их вообще не слышно. Почему, не знаю. Пьют, наверное. Говорят, Литфонд двести лет тому создали, как сказано в их Уставе, «для помощи пьющим авторам»?

– Пить в России, – пояснил он, – гражданская позиция. У нас это особая сторона русской доблести.

Я поморщился, любые, даже серьёзные разговоры быстро соскальзывают в скоротечные остроты.

– Увольняй, – напомнил я. – Вот Минчин, тихий, как летучая мышь, и работает не так уж чтоб здорово, но мыслит настолько чётко и видит перспективы, что «Алкома» к нему прислушивается больше, чем ко мне или руководящей в мире партии.

– А какая руководит? – спросил он на всякий случай.

– А ты не знаешь?

– Вы для нас бог, – возразил он подчёркнуто льстиво. – Мы вас слушаем чаще, чем прогноз погоды и сообщения, какие трусики Аня Межелайтис наденет в этом сезоне!.. Всё-всё, понял, тех увольняю по Трудовому кодексу, а сам бегу навёрстывать, а то в сингулярность не возьмут.

Глава 2

Все понимают, что я не только ставлю галактические задачи, но и приглядываю, как за стадом коров, это не только

право, но и тягостная обязанность руководителя.

Остальные могут заниматься творческой работой, как вольные поэты, ни на что не отвлекаясь, у меня так получалось разве что вначале, когда пахал в одиночку, потом начал обрастать коллективом, на плечи легла и отвратительная для творческого человека административная работа.

Не моё это дело, но всем нам приходится делать и то, что не хочется, а «надо», такова расплата за жизнь в обществе.

Сегодня Невдалый подошёл как-то бочком, вид чересчур дружелюбный и благожелательный, я сразу насторожился, а он сказал приподнято:

– Как хорошо, что у нас есть «Алкома»!.. И под вашим мудрым руководством наш коллектив идёт к вершинам успеха и творчества!

– Зубы не заговаривай, – прервал я. – Что задумал?

Он сказал с подчёркнутой обидой:

– Как будто задумывать можно только плохое. Да всё великое начинается с задумки!..

– Ну-ну, – поторопил я.

– «Алкома» дала ряд инструментов, – пояснил он, – вернее, дала нам возможность увидеть новые инструменты и возможности…

Я набычился, чувствуя опасность, прервал:

– Знаю, говори короче.

– Ну вот я и увидел, – сказал он с энтузиазмом, словно узрел дверь в рай, да не простой, а технологический, где не будет дураков, юродивых и предельно раскрепощённых. – «Алкома» наращивает свою мощь уже по экспоненте! Сейчас вот этот кабинет и вообще всё наше здание уже тоже «Алкома»… Я имею в виду, кванты этого пространства уже участвуют в вычислениях, и это пространство стремительно расширяется. Скоро вся планета, как и говорил пророчески Курцвейл, станет компьютером, и всё то, что на планете…

Я сказал резко:

– Прекрати.

Он спросил с настороженностью:

– Что прекратить?

– Свои экстремизмы, – сказал я. – Не замечаешь, что сейчас ты социально опасен? Ты так охотно поправляешь всё, до чего дотянешься, что я бы тебя держал в запертой комнате без окон и дверей. А доверил бы разве что копать от забора и до обеда.

– В комнате? – уточнил он. – Шеф, что теряем, кроме собственных цепей?.. Мы, благодаря вашей мудрости, это я так виляю хвостом и подхалимничаю, вырвались в технологические лидеры, хоть и самим как-то непривычно и не по себе, но если затормозимся, другие догонят и перегонят. Лучше влетим в неведомое первыми мы, такие красивые и умные…

– Нет, – отрубил я. – Ты совсем зарвался. Потерял голову от возможностей. «Алкома», этот человек с этой минуты лишается права вносить изменения в проги… без моего высочайшего одобрения.

Он в великом изумлении выкатил глаза, голос прозвучал мощно и нравоучительно:

– Господь накладает только тот груз, который можешь вынести!.. Если сломаешься – не оправдал высокого доверия. Таких в геенну огненную. А слабаки и дураки ему неинтересны, потому и живут припеваючи.

– Спасибо, – сказал я, – утешил. Как у нас с безопасностью? Сейчас нужно особо.