Кинжал Зигфрида
Шрифт:
– Кто ты? – не разжимая губ, спрашивала Таисия.
Здесь, куда она перенеслась, все воспринималось по-другому. Она тоже стала другой – юной, нежной и безрассудной. На ней под черной рясой была простая грубая рубашка, чьи-то руки раздевали ее, ласкали…
– Нельзя… нельзя… – шептала Филофея.
В миру ее звали Катериной… «Сколько у меня имен! – думала она. – Сколько обличий!»
Ее постригли насильно, а значит, ее обет не имеет силы. Бог не принимает таких обетов. Его не обманешь.
Монастырская келья… запах разведенных водой красок… Ангел,
– Люблю тебя… люблю… – шепчут мужские губы.
Она не знала такой истомы, такого мучительного и сладкого забытья, такого жара и страсти… когда отдаешь себя всю, без остатка…
Она познала вкус запретного плода – он оказался горьким и соленым, как слезы, как кровь…
Эта рана в ее сердце никогда не заживала. Она изменила самой себе… или Ангелу… или незримому возлюбленному… Мужские руки не должны прикасаться к ее обнаженному телу, к ее девичьей груди, иначе…
Мысли путались. Волна блаженного томления подняла ее и понесла в океан, где каждая капля была и слезой, и кровью, и миррой…
Стон вырвался из ее губ и пробудил от смутного сна, полного боли и восторга. Она опять поддалась искушению, не устояла… и за то будет наказана. Грех… грех!
И все померкло, навалилась тоска, стало нечем дышать. В горло впилась тонкая безжалостная веревка… Или это трясина сомкнулась, закрыла белый свет…
Таисия в ужасе проснулась. Где это она? В аду, среди грешников? Неужели ад – продолжение жизни на земле? Ее взгляд заскользил по потолку, по стенам, оклеенным обоями, по шкафу…
Мужчина был рядом. Он смотрел на нее, и его лицо казалось довольным и виноватым.
– Каждый раз словно впервые… – вымолвил он. – Ни с одной женщиной я не испытывал ничего подобного. Ты уже не сможешь уйти от меня. Я тебя не отпущу.
Таисия приподнялась и поспешно натянула на себя тонкое летнее одеяло.
– Ра…разве я не…
– Ты не умерла. Я не мог этого допустить.
– Я… ничего не помню…
– Это шок. Пройдет…
Щелк! Кто-то словно включил лампочку и осветил темноту в ее сознании. Никакая она не Катерина, не Филофея, она – Таисия, несостоявшаяся дочь, несостоявшаяся монахиня, лживая невеста, изменница-жена…
– Господи! – простонала она. – Го-о-спо-о-оди! За что посылаешь меня на костер?
– Я готов сгореть вместе с тобой… – горячо, сладко шептали губы мужчины.
В ее памяти вспыхнуло воспоминание: ночь, пустынный двор, дождь, напряженное лицо Леды, ненависть, змеей выползающая из ее губ: «Здесь тебе никто не помешает умереть»… Взметнувшийся в груди страх… тяжелое удушье… падение в пустоту… мрак… тишина…
Как хорошо не чувствовать притяжения – ни к кому, ни к чему, – быть духом, витающим среди звезд,
Странно, что она не смогла оторваться от разворачивающейся внизу картины – чья-то мелькнувшая тень, короткая борьба… И вот Леда опрокидывается на спину, лежит неподвижно на мокрой траве… Тень наклоняется над другим телом, хлопает его по щекам, приникает к его губам…
Старец Авксентий, живехонький, качает седовласой головой:
– Уходи… уходи…
Кто-то мрачный, черный таится за стволом дерева, источая угрозу. Таисия пытается рассмотреть его, но видит только длинный плащ и колпак с прорезями для глаз. Там – смерть…
– Уходи же! – настаивает Авксентий.
Она привыкла повиноваться ему…
Капли дождя падали на ее лицо. Она вдохнула сырого воздуха, приоткрыла веки и увидела его, Ангела, прекрасного и сильного, с молниями в зрачках. Только где его кудри? Где его золотое сияние? Это не он…
Леда приподнялась, разразилась истерическим хохотом.
– Так вот кто твой муж? Инженер Прилукин? Ах-ха-ха! Ха-ха-ха! Мерзавец! Какой же ты мерзавец! – выкрикивала она в сторону Михаила. – Скотина! Так ты мне служишь? Боже, а я-то, дура, слезы лью…
Ее речь стала бессвязной, больше похожей на бред. Она вымокла, платок сбился, волосы прилипли ко лбу и вискам. Очки давно слетели и потерялись.
– Ты все испортил! – взвыла Леда. – Как ты посмел помешать мне? Я почти выполнила за тебя твою работу. Еще пару минут, и она была бы мертва. А теперь все пропало… все-е… пропало-о…
Михаил, не обращая внимания на ее вопли, помог жене привстать, опереться на ствол дерева.
– Это я его послала! – вопила Леда. – Он должен был жениться на тебе! А потом убить! Убить! А вместо этого… Дрянь! Ты опутала отца, а потом и моего жениха! Сучка… Проклятая сучка! Он должен был убить тебя! Уби-и-иить…
Леда на четвереньках ползала по земле, в грязи. Она была страшна в своем безысходном отчаянии.
– Дура! – надрывно стенала она. – Я же приказала ему жениться на тебе! Почему ты не сдохла где-нибудь в вонючей деревне? Не сгнила в каком-нибудь монастырском подземелье? Ты могла бы стать святой мученицей! А не отдаваться мужчине, как последняя шлюха…
Михаил ее не слушал.
– Ты как? Дышишь? Можешь идти? – спрашивал он Таисию, обнимая ее за плечи. – Держись за меня. Я сейчас машину поймаю.
– Что… что она… говорит?
– Ты не слушай. Не слушай!
Она не спрашивала мужа, как он здесь оказался. Эта мысль пока не пришла ей в голову. Слова Леды, а еще больше ее действия повергли сестру в ужас.
– Что со мной было? Леда… хотела меня убить? Она… душила меня! За что? Почему?
– Молчи, я все объясню. Сначала доберемся домой…