Кинжал Зигфрида
Шрифт:
Появление в сарае «беса» не понравилось Михаилу.
– Хочешь, я отвезу тебя в город? – уговаривал он Таисию. – Сниму квартиру, будешь жить одна, пока я не закончу здесь свои дела. В Камке оставаться опасно. Слыхала, что творится? Егеря убили.
– Нет, – заупрямилась она. – Уедем вместе.
С тех пор как она решила принять предложение Михаила – что стало для него полной неожиданностью, – Ангел больше не появлялся. Он не простил измены. Пусть пока только на словах, но Филофея стала невестой другого. Она затосковала. Ей не хватало слов любви.
Иногда ей казалось, что старец Авксентий рядом, нашептывает на ухо: «Грех… грех похоти, Филофея, взрастила ты в своей душе… в грехе и погрязнешь, аки в болоте!» Или то был не Авксентий, а бес! Тот самый, что прятался у сестер в сарае.
Она просыпалась в холодном поту. Кто же теперь ее искушает?
– Я не Филофея, – твердила. – Я Таисия, Тая, меня так отец называл. А мама звала Таюшкой.
– У тебя есть родители? – как-то спросил ее Михаил.
– Я ушла от них… Навсегда.
– Почему? Они плохо к тебе относились?
– Нет, что ты! Они меня очень любили. Я не хотела, чтобы они страдали.
Она замкнулась, и Михаил не стал донимать ее расспросами.
Сестры Василиса и Улита сторонились молодой женщины, словно она превратилась в прокаженную.
Таисия стоически воспринимала их отчуждение. Она расценивала свое будущее замужество как очередной обет, данный Господу во избежание еще более тяжкого греха. Лучше она отдаст мужчине тело, чем демону – душу.
Михаил никогда не думал, что найдет невесту в заброшенной деревеньке и суженую придется оспаривать чуть ли не у Бога. Он почти не имел шансов выиграть эту «дуэль», как вдруг послушница Филофея ответила на его предложение согласием.
Порой он забывал, что привело его сюда. Прежде всего – работа, обязательства, которые он взял на себя и должен был выполнить. Он увлекся собственной выдумкой, попал в им же расставленную ловушку. Хотел завести пикантную интрижку, а сам по уши влюбился в затюканную деревенскую девицу, до мозга костей пропитанную религиозными догмами, напичканную запретами, подавленную грехобоязнью, дикую и невежественную.
«Замухрышка из первобытного стойбища, – поначалу думал он. – Манеры оставляют желать лучшего, волосы потому под платком, что не мыты. Да и чем они вообще здесь моются, эти женщины? У них и мыла-то нормального нет. Баня покосилась совсем, топится по-черному. Оттуда выйдешь грязнее, чем зашел».
Он привез дамам мыло, кое-как подправил баньку. Ему милостиво разрешили попариться. Внутри было ветхо, но чисто. На темных стенах висели сухие веники. Пахло сажей, березовой корой и травами. Бочка для воды рассохлась и протекала.
– Ежели умеючи, то не вымажешься, – сурово произнесла Улита, опустив глаза и подавая ему деревянный ковш. – Гляди не угори.
Он готов был часами любоваться, как Филофея – тогда еще недоступная, строгая – доставала из колодца ведра с водой, полоскала в речке белье или возилась в огороде. Ее тонкая фигурка притягивала его, словно магнит.
Уезжая, он думал только о ней; возвращаясь, мечтал, как увидит ее. Здесь, в глуши, в руинах некогда цветущей
Чувства и мысли вырвались на свободу, понеслись, вышли из-под контроля.
Михаил вроде бы делал то, за чем приехал. Но в какой-то момент невидимая рука отобрала вожжи у возницы, и лошадей уже было не сдержать. Да и не хотелось.
Он обхаживал послушницу, как ни одну городскую барышню. Она стойко сопротивлялась его обаянию, а когда он начал отчаиваться, внезапно согласилась вступить с ним в брак.
В этом было нечто необыкновенно эротичное – взять в жены монахиню. Пусть не совсем монахиню – ведь Филофея так и не приняла постриг, да и послушание ее самовольное, без церковного благословения, – но все же чистую, целомудренную и кроткую девушку. Таисия не скрывала, что ей должно исполниться тридцать, однако уединенная и праведная жизнь сохранила ее молодость. На вид ей нельзя было дать больше двадцати пяти. Гладкое, нежное лицо с изящной линией бровей и карминными губами обещало, что тело тоже осталось свежим и упругим.
Таисия прятала себя под черным, низко надвинутым платком и просторной кофтой. Все вещи, которые носили она и сестры, были старые, поданные из милости приезжими богомольцами или брошенные туристами, рыбаками, охотниками и прочими искателями приключений, которые останавливались в Камке на ночлег.
Эта потрепанная, застиранная, чиненая-перечиненая одежонка скрывала всю молодую женщину, кроме лица и кистей рук. Михаил никогда не видел ни одной части ее тела. И новый статус жениха ничего не изменил. Однажды он поймал себя на том, что не может оторвать глаз от узкой полоски ее кожи между воротом футболки и затянутым вокруг шеи платком, и эта белая, не знающая загара полоска удивительно интимна и трогательна. Когда он не удержался и прикоснулся пальцами к ее руке, она вспыхнула, вздрогнула и отстранилась. Горячий румянец бросился ей в лицо.
– Между будущими супругами дозволяются невинные ласки, – прошептал он.
Она замерла как вкопанная, помертвела. Самое ужасное, о чем не догадывался Михаил, – его прикосновение зажгло чувственность, томящуюся в ее крови, трепет плоти, которая так и не отреклась от жажды любви. Не только небесной, но и земной…
Поскольку Таисия лишала своего жениха всех удовольствий, которые составляют прелесть ухаживания, любовной игры и утоляют молодую страсть, он вынужден был обманным путем получать то, что ему полагалось по праву.
В ложбинке, заросшей ракитником, протекал ручеек, и в один из теплых дней Михаил подсмотрел, как девушка сняла черное облачение и с наслаждением плескается в прозрачной воде. Белое, по-девичьи худое тело, истощенное непрерывным постом, с маленькой округлой грудью казалось легким и словно выточенным из мрамора. Когда она поднимала руки, под мышками курчавились шелковистые волосы.
У Михаила челюсти свело от накатившего желания. То ли он обнаженной женщины давно не видел, то ли так ослепительна была купальщица в зеленоватом сумрачном воздухе, что у него дух захватило.