Киномания
Шрифт:
— Близняшки?
— Рейнкинги, Рейнкинги. Они у Макса делали весь монтаж. Вот тогда-то они и вставляли все эти трюки. Понимаешь, они всё знали о фликере {172} .
— О фликере?
— Ну да. Поэтому-то фильмы Макса так хороши. Из-за фликера. Они знали, как им правильно пользоваться. Рейнкинги и он.
— Фликер? — Я недоуменно почесал затылок, — Значит, это был один из трюков.
— Эх, ты, голова! — Моя непроходимая глупость выводила его из себя, — С помощью фликера
— Ясно-ясно, — сказал я, ничего не понимая, — Значит, фликер — это…
— Что — это?
— Я как бы вопрос задаю… Что такое фликер?
Зип внезапно замолчал, словно решил нажать на тормоза в мозгу.
— Так я тебе и сказал, — ответил он, возвращаясь к своему тону крутого непробиваемого всезнайки.
Теперь я почти не сомневаюсь, что все его выраженьица вроде «так я тебе и сказал» прикрывали его собственное невежество. А когда у него не находилось ответов, он становился желчным.
— А как у вас складывались отношения с Рейнкингами?
— Жуть! Они на меня смотрели так, будто я полное дерьмо, вот как. Надутая немчура, чтоб им пусто было! Они меня называли «механик». Можешь себе представить — механик! Ты представляешь?! Монтаж — вот это искусство, понял? Так они про себя думали. А тот, кто для них снимает, — механик. Они все делали, чтобы меня выжить. А Макс — он бы меня допустил к монтажу. Но только не эти — не Рейнкинги.
— Вы говорите, что они были близнецами. Два брата?
— Один был мужчина. Хайнци его звали. А кто другой — один Господь знает. Франци. Но я-то их называл Ганс и Фриц.
— Вы не знаете, был второй мужчиной или женщиной?
— Среди этих сирот были всякие педики. Педики. Как и эта фон Пуль-цик. Кажется, она была женщиной. Но только лесбиянкой — из тех, что воображают себя мужиками. Были у меня на ее счет подозрения. Меня бы не удивило, узнай я, что она бреется по утрам.
— Значит, эти близнецы были монтажерами. Я не помню, чтобы их имена стояли в титрах.
— Им на это было плевать. Они и не хотели, чтобы там стояли их имена. Им только одно и нужно было — работать с молодыми монтажерами, зелеными новичками. Или с бездельниками. И тогда они вроде как брали всю работу на себя. Они, понимаешь, дело знали и нюх имели, что уж тут скрывать. И они повсюду шлялись со своими советами. То есть советовал всем Хайнци, а Франци — от того я вообще никогда и слова не слышал. Тот был настоящее привидение. Ну вот им и позволяли делать всякие штуки. В особенности с дешевыми фильмами. А кто там на дешевке работает — всем было плевать.
— И студия им это позволяла?
— Кто-тона студии им это позволял. Кто-тоих подкармливал.
— Кто?
— Так я тебе и сказал.
— А на какой студии они работали?
— Да
— Вы хотите сказать, что сироты были везде, на всех студиях?
— Не везде. Я не говорил «везде». Но они были как раз в таких местах, чтобы всюду можно было совать свой нос.
— А почему Касл так считался с этими сиротами?
Мой вопрос, видимо, показался ему глуповатым.
— Бог ты мой, да ведь Макс сам был сиротой. Но он-то был не как остальные, не относился ко мне так, словно я полное дерьмо.
— Макс был сиротой?
— А ты не знал?
— Но вы же сказали, что Макс ненавидел эту Пёльциг.
— Правильно, потому что Макс хотел быть сам по себе. Он хотел снимать свое кино. Ну а эта старая сучка обиделась и ушла. Вот ведь надутая стерва. И уж Макс ей тоже много чего наговорил.
— Это случилось тем летом — в тридцать восьмом году?
— А мы о чем говорим? Конечно, о том лете. Я даже думал, Макс ей сейчас как врежет.
— И где же это они так поспорили?
— Я ж тебе говорил — в Европе.
— Я хотел спросить — наверно в Париже?
— В Цюрихе. Когда мы были в Цюрихе. Там у сирот штаб-квартира была. Ну они тогда и полаялись.
— А вы не помните, о чем они говорили?
— Не. Это же все по-немецки было. Я и слова не разобрал. Но спор был горячий. Тогда-то она и назвала меня обезьянкой — мне потом Макс сказал.
— Ну и чем все это кончилось?
— Она нас тогда со всех сторон обложила — Максу ни гроша не удалось достать, — Потом он с умным видом добавил: — А у нас тогда Гарбо должна была сниматься.
— Грета Гарбо?
— А ты что, знаешь какую другую Гарбо? Она там расписалась у Макса в какой-то бумаге. А тут на тебе — капут. Нету денежек — нету и Гарбо.
— Вы хотите сказать, что Макс Касл собирался снимать Грету Гарбо в одном из этих фильмов?
— Верно. Только ее глаза. Больше ему ничего не нужно было. Только ее глаза. Мы пытались организовать съемки — два, три раза. Но всегда мимо кассы — денег не было. А она много хотела. Пятьдесят тысяч баксов за два, может, три часа съемок. По тем временам — большие деньги.
— Значит, Каслу ее так и не удалось снять?
— Какие уж тут съемки — эта Пульцик все ему испортила. Максу так и не удалось денег собрать. Глаза мы сняли. Но не Гарбо.
— А чьи же?
Он смерил меня хитрым взглядом.
— Догадайся.
— Сдаюсь.
— А ты подумай. У кого глаза вторые после Гарбо? Я говорю, если тебе нужны печальные глаза. Такие Максу требовались. Печальные.
— Нет, правда, я понятия не имею.
— А, ты вообще о чем-нибудь понятие имеешь? — Зип, разговаривая со мной, постоянно терял терпение и обвинял меня в невежестве, — У Сильвии Сидни {173} . Разве нет? Я говорю — только глаза крупным планом.