Киномания

Рошак Теодор

Старик, не переставая, хрипел и бормотал что-то, а мы вчетвером (Клер, женщина, шофер-японец и я; на меня-то и легла основная нагрузка) потащили кресло вниз по ступенькам в так называемый вестибюль «Классик»; никакой благодарности мы за это не получили. Присев, чтобы приподнять кресло, я оказался почти вплотную со стариком и тут заметил пару тоненьких пластмассовых трубочек, проложенных по щекам и исчезающих в носу. Они шли из пристегнутой к креслу кислородной подушки. Она-то и отмеряла порции воздуха, подававшиеся в легкие. С каждым

качком подушка производила едва слышное шипение.

Когда Клер сообщила женщине, что сеанс уже начался, старик заворчал:

— Я не собираюсь платить полную цену за полкартины.

— Вы опоздали всего на пять минут, — сказала Клер.

— Начало — самое лучшее, — отбрил ее старик. — Полностью не плати, — сказал он женщине. Из-под одеяла показались две трясущиеся руки, чтобы начать тяжкий труд по замене догоревшей сигареты на новую. Новую подал шофер-японец, он же поднес и зажигалку, — Скинь четвертак или пятьдесят центов, слышишь?

— Бог ты мой! — пробормотала Клер, понимая, что его скрипучий голос прекрасно слышен в зале, — Я впущу вас обоих на один билет. Вы довольны?

— И его тоже, — сказал старик, указывая на шофера. — Мой телохранитель. Я без него и шагу не делаю.

— Ладно, ладно, — согласилась Клер, — Только чтобы не курить.

— У вас нет мест для курящих? — спросил старик, уставившись на нее удивленным взглядом.

— Места для курящих на улице — вы только что оттуда.

— Тьфу! Что это за кинотеатр такой?

— Маленький, с низкими потолками и паршивой вентиляцией. Если не нравится — я вас не держу.

Недовольно бормоча, он набрал полные легкие дыма, который исчез там навсегда, потом шофер взял у него сигарету и выбросил. Женщина заплатила за один билет, а затем, неловко маневрируя, покатила кресло через занавешенный вход в зал.

Больше до самого конца фильма опоздавших не было слышно, разве что старик все время кашлял и отхаркивался. Когда экран наконец потемнел, он издал насмешливый вопль.

— Свиньи! — выкрикнул он скрипучим фальцетом, — Грязные свиньи! И это называется — показывать кино? Это помойка какая-то! Тьфу на вас! — Женщина вывезла его назад в вестибюль, где он смерил Клер полным холодного презрения взглядом, — Вы тут не Макса Касла показываете, вы тут тащите кинопленку через мясорубку, вот что вы делаете. Я завтра утром первым делом через суд потребую, чтобы этот ваш клоповник опечатали. Я вас закрою!

Старик выплевывал свои обвинения с невыносимо ядовитым бруклинским акцентом, слова вылетали у него из той стороны рта, в которой не была зажата незажженная сигарета. Его теперь трясла такая злоба, что он вполне мог вывалиться из кресла. Женщина усадила его поглубже, а шофер поднес спичку к изжеванному огрызку сигареты. Он успокоился ровно настолько, чтобы сделать спасительную затяжку, а потом его стал душить кашель.

Клер отсчитала стоимость билета и, нетерпеливо суя деньги в руки женщине, выпроваживала

троицу из кинотеатра.

— Ну уж нет, — гнул свое старик. — Ты от меня не откупишься. Я говорю, что закрою вас — и это вам не шутки. Я вам не позволю делать какой-то винегрет из моей работы.

— Из вашейработы?

— Моей и Макса. Мы с ним были вот так, — Он высунул из-под одеяла два скрещенных пальца. — Он был гений. А вы из него там вырываете сердце. Я вам не позволю это делать.

Клер, прищурившись, смотрела на него; гнев ее внезапно исчез.

— А вы кто? — спросила она.

— Липски, — бросил старик в ответ, — Будто это вам что-то говорит.

— АрнольдЛипски?

Старик замолчал на несколько мгновений, в недоумении глядя на Клер.

— Да, так.

— ЗипЛипски?

— Верно.

— «Дорога славы»? «Чемпион Джонни»? «Симфония миллиона»?

Сердитая гримаса, словно вытравленная на его лице, стала таять. Она изменилась не очень сильно, но достаточно, чтобы под ней проступило подозрительное любопытство. Очертание его губ стало мягче, отчего сигарета упала на складки одеяла. Шофер принялся ее искать, нашел и снова вставил старику в рот.

— Вы меня знаете? — спросил он.

— Один из трех лучших операторов мира.

— Да? — Его глаза прищурились агрессивно-вопросительно, — А кто двое других, хотел бы я знать?

Клер, не моргнув глазом, ответила:

— Тиссэ… и Фрейнд. ^{140}

— Фрейнд — в самую точку, — согласился старик, — У парня не было ни одного плохого кадра. Он многому научился у Макса, уж этого-то вы точно не знали. Но вот с Тиссэ ошибочка вышла.

— Он научил Эйзенштейна всему, что знал, — бросила ему вызов Клер.

— Как не повезло Эйзенштейну. А Тиссэ — он умел снимать профессионально, но не естественно. Он снимал аффектированно. А Нужно снимать профессионально иестественно.

— Ну, ладно, — продолжала Клер, демонстрируя теперь явные признаки хорошего настроения, — А как насчет… Жоржа Периналя? ^{141}

Старик недоверчиво уставился на нее.

— «Кровь поэта», — добавила Клер так, словно он мог не узнать это имя.

— Да-да, я знаю. И вы называете хорошим оператором этого французского выпендрежника?

— Ну, хорошо. Тогда Свен Нюквист ^{142} .

— Да что с вами такое? Почему это вы боитесь называть американцев?

— Билли Битцер ^{143} .

— Вот, уже лучше. Но это ведь каменный век. В те времена если только человек брал в руки камеру, значит, он уже что-то изобретал. А потом, кто может отличить, где он, а где Гриффит.