Кинокава
Шрифт:
– Ты все правильно сказала, молодец. Я говорю то же самое молодым людям, которые приходят повидать меня перед отъездом на фронт. Разве можно желать кому-то смерти?
– Как вы думаете, мама, что станет с Японией? В Вакаяме пока тихо, но в Токио настоящий ад творится.
– Да, времена настали действительно хуже не придумаешь.
Фумио в общих чертах описала Хане, Оити и Косаку обстановку в Токио, потом рухнула на футон между Ханако и Акихико и провалилась в сон. Проснулась она поздно утром, когда солнце уже стояло высоко над горизонтом. Пережив пожар и спешный побег из Токио, Фумио валилась с ног от усталости и отчаянно
Через несколько дней она окончательно пришла в себя и смогла, наконец, от души наговориться с Ханой.
– Ханако прямо пышет здоровьем, мама! Поверить не могу! Ножки у нее всегда слабенькие были, на Яве пришлось выбрать ей школу поближе к дому. А теперь она каждый день ходит пешком до города и обратно.
– Разве ты сама не ходила в Вакаяму?
– Ходила, но я ведь была не хуже любого мальчишки. И потом, в то время у нас не было выбора, общественного транспорта еще не существовало. Должно быть, это деревенский воздух сотворил с Ханако чудо.
Хана не стала рассказывать Фумио о ссоре с Ханако и о том, как она велела внучке покончить с жизнью. Люди стали очень чувствительными, и сейчас не время разбрасываться такими словами, как «смерть».
Когда Фумио приехала к матери, в Вакаяме действительно было относительно спокойно. Но с июня город превратился в мишень для постоянных авианалетов. В ночь на 10 июля в результате массированной бомбардировки столица префектуры фактически сровнялась с землей. Паника захлестнула даже Мусоту.
– Бомбоубежище никуда не годится!
– Собирай вещи и беги!
– В холмы, в холмы!
Руководители Общества соседей носились по деревне, выкрикивая имена жителей. Хана крепко держала за руку Ханако, Фумио и Оити тащили за собой каждая по два ребенка. Они бежали по тропинке мимо рисовых полей по направлению к Китаяме.
– Смотрите! Город горит.
– Силы небесные, близко-то как! А вдруг огонь на Мусоту перекинется?
– Всего можно ожидать…
Со стороны Мусоты Вакаяма казалась морем огня, и только крепость возвышалась темной тенью над безбрежным красным маревом. Но вот и она осветилась, по башне поползли алые язычки.
– О, замок… – задохнулась на бегу Фумио.
В этот самый момент Хана тоже заметила, что в замке начался пожар. Из башни вырвался огненный столп, и через секунду она рухнула на землю.
– Бабушка! – в испуге закричала Ханако, когда Хана, которая до сих пор держала ее за руку, покачнулась и упала на колени.
– Со мной все в порядке, – твердым голосом заявила Хана.
После капитуляции Японии землевладельцы в чудом избежавшей разрушения маленькой деревушке близ Вакаямы еще долго влачили жалкое существование. В разоренных войной городах люди изо всех сил строили новую жизнь. Хана же по-прежнему бездельничала в Мусоте.
Дом Утаэ в Осаке остался целым и невредимым, она без промедлений приехала за детьми и прихватила с собой из Мусоты немного риса. Оставшийся без жилья Эйдзи забрал свою семью весной следующего года. Что до Кадзухико, он так и не успел подержать в руках оружие и не получил ни единой царапины. Незадолго до демобилизации он рыл окопы вдоль побережья полуострова Босо. Эйдзи вошел в правление банка «Сёкин», когда тот уже стоял на грани развала. Инфляция в стране росла, банковские счета заморозили, и для Харуми начался очень трудный период. В итоге Эйдзи потерял почти все, что имел.
Сок и сахар выдавали по норме в качестве замены рису,
Ханако отправилась вместе с матерью в Нэриму, на запад Токио, чтобы обменять яркий шелковый креп на несколько кинов [87] ячменя. Девочка молча воззвала к бабушке, глядя на то, как грубые, почерневшие руки крестьянки разворачивают нежную ткань и касаются пионов. Ей так хотелось сохранить материал в память об их с бабушкой походе в «Мицукоси»! Осколки фарфора саванхалок остались на пепелище, а вот теперь и этот бесценный дар должен навсегда перейти в чужие руки. Горько думать, что у тебя не осталось ничего, кроме воспоминаний.
87
Кин – японская мера веса, 600 г.
– Люди ставят на одну ступеньку еду, одежду и кров, но не забывай, Ханако, что еда важнее всего остального, – сказала Фумио.
Однако Ханако не стало легче, хотя она прекрасно понимала – мать пытается успокоить ее и убедить в том, что глупо оплакивать какую-то материю, когда они умирают с голоду.
– Интересно, что скажет бабушка…
– В My соте есть что продать. Если бы ты осталась там, тебе не пришлось бы пройти через все эти испытания.
Но не об испытании ячменем и сладким картофелем думала Ханако. Она ждала, что мать хотя бы выскажет сожаление по поводу того, что им пришлось продавать вещи дочери. Бабушка наверняка опечалилась бы, узнав, что шелковый креп поменяли на продукты. Она настоящая женщина, и для нее расстаться со старинной вазой или кимоно – неподдельное горе.
Фумио несмело взглянула на погруженную в мрачные мысли дочь. Она продала ткань для кимоно потому, что за время войны Харуми докатились до состояния ужасающей нищеты. И все же Фумио чувствовала себя неловко. Сама она никогда не привязывалась к вещам и расставалась с ними без малейшего сожаления. Но продавать то, что по праву принадлежит ее дочери, – совсем другое дело.
Фумио молчала, не желая осложнять и без того непростые отношения с Ханако. Бедность, вынудившая их обменивать шелковый креп на еду, настолько удручала ее, что она была не в силах выразить свои чувства.
«До войны у меня была возможность посылать детям не только рис, но также одежду и постельное белье», – подумала Хана, взяв в руки газету. Она очень расстроилась, узнав о несчастьях, свалившихся на голову ее старшей дочери, но еще больше ее угнетала мысль о том, что Матани растеряли все свое богатство. Землю конфисковали, арендаторов освободили от их обязательств. Оставшись без рисовых полей, бывшие землевладельцы уподобились горожанам и жили на продовольственный паек. Сэйитиро и Утаэ приезжали из Осаки купить зерна. Жители деревни чувствовали себя обязанными Хане и не могли продать ей рис по завышенным ценам черного рынка, но вместе с тем не слишком охотно делились своими запасами.