Кинокава
Шрифт:
– Ты служанка из города? Юное создание кивнуло.
– Я из главного особняка. Твой хозяин дома? Ты знаешь, где он? – Хана пыталась достучаться до нее, но безрезультатно. Бедняжка стояла и молчала, словно воды в рот набрала. – Он скоро вернется? Я хотела бы подождать его. Пожалуйста, сделай мне чаю и принеси подушку.
Хана прошла в гостиную. Через секунду девушка вернулась с дзабутоном [49] и снова исчезла на кухне.
Хана повнимательнее пригляделась к служанке, пока та наливала ей чай, и поняла: девчонка-то
49
Дзабутон – в японском доме подушка, на которой сидят.
– Сколько тебе лет?
– Семнадцать.
– В каком районе Вакаямы ты жила?
– В Бокухан-мати.
– О? А где именно в Бокухан-мати? Я шесть лет провела поблизости, в Фуку-мати.
В городе Вакаяма было четыре больших района: Суруга, Фуку, Бокухан и Ёриай, если смотреть с востока на запад. Школьницей Хана жила вместе с Тоёно и своим братом Масатакой в Фуку-мати, в особняке преуспевающего торговца косметикой. Она немедленно прониклась симпатией к этой девушке из города с его четырьмя районами, где крупные оптовики и владельцы огромных складов сколачивали состояния, не мешая скромным изготовителям оби, аптекарям и кондитерам. Девушка тоже перестала дичиться, услышав, как Хана со светлой грустью вспоминает городские улочки, и принялась охотно отвечать на все вопросы.
Девушку звали Умэ. Она приходилась двоюродной сестрой другу Косаку, которого он знал еще со средней школы. Отец ее был мелким торговцем в Бокухан-мати, но во времена экономического кризиса магазин его разорился. Они лишились крова, родственники приютили их у себя. И вот в один прекрасный день Косаку взял ее к себе. Когда Хана спросила Умэ, работает ли она здесь служанкой, та робко кивнула. Хане вдруг стало жаль малышку.
– И давно ты тут живешь?
– С конца лета.
– Правда? До недавних пор никто и не подозревал о твоем существовании.
– Да, знаю. Хозяин строго-настрого запретил мне выходить из дому. И тем более показываться на глаза жителям Мусоты.
– Как это, должно быть, грустно!
– О, вовсе нет.
Косаку, по всей видимости, был очень суров с Умэ, поскольку ее начинало трясти от страха даже при упоминании о нем. Ютиться под одной крышей с угрюмым упрямцем двадцати девяти лет – испытание не из легких, особенно для молодой девушки, которая и жизни-то еще не видела. На Умэ было простое полосатое кимоно. Когда она пожала плечами, Хана заметила, что одежда ей маловата, и сердце снова защемило от жалости.
Поболтав с Умэ, Хана задалась вопросом – где же все-таки Косаку? Она как раз подумывала, не вернуться ли ей домой, когда деверь бесшумно прошел в своих разбитых гэта по саду и тихо раздвинул сёдзи. Стоявшая в прихожей чужая обувь подсказала ему, что в доме гость.
– Значит, ты явилась, пока меня не было, я правильно понимаю? – буркнул Косаку.
– Извини. Я хотела вернуться домой, но Умэ показалась мне такой одинокой, и я поболтала с ней немного о городе. – Хана бережно протянула ему корзинку с яйцами.
– Может, белая скорлупа нынче и в моде, но я сильно сомневаюсь, что яйца настолько
И все же нельзя сказать, что Косаку был не рад видеть Хану. Стоило ей похвалить его жилище, как он вскочил на ноги и повел ее по комнатам.
Прихожая, кухня и гостиная были отделаны в традиционном стиле деревенского дома, но личные покои и кабинет отличались изысканным убранством. Однако больше всего Хану удивил отдельный павильончик для чайной церемонии с крохотной кухонькой. Крытая галерея соединяла это строение с главным зданием. Располагался павильончик позади дома и выходил окнами на север, поэтому там было гораздо темнее.
– Какая роскошь! – восхитилась Хана.
Она поклонилась перед курильницами и картиной на свитке в токономе, не сумев сдержать вздоха. Перед ней было наглядное доказательство того, что Косаку забрал из хранилища Матани немало антиквариата. Забавно, что все эти вещицы ей довелось увидеть в доме младшей ветви. Она пришла к Матани невестой и к этому времени должна бы уже считаться полноправным членом семейства, но даже по прошествии шести лет ей не дозволялось посещать святая святых – хранилище.
– Подай нам чаю, Умэ.
– Да, господин.
– В соседней комнате на полке над сундуком найдешь адзукиан. [50] Отрежь нам несколько кусочков.
– Да, господин.
Умэ тут же бросалась исполнять любое повеление Косаку. В прошлом Хана и сама иногда ощущала себя беспомощной перед деверем, поэтому она прекрасно понимала Умэ и сочувствовала ей. Бедняжке приходилось мириться с тяжелым нравом своего господина в столь нежном возрасте. Как хозяйка дома Матани, Хана сочла своим долгом снабдить девушку приличными кимоно.
50
Адзукиан – японский мармелад из красной фасоли.
– Умэ!
– Да, господин.
– Ты же прекрасно знаешь, что у меня слабый желудок, так почему куски такие толстые? И еще – разве кто-нибудь подает с адзукианом крупнолистовой чай?
– Да, господин.
– Не дакай мне! Как ты собираешься исправлять положение?
– Да, господин…
Хана не выдержала и поднялась, собираясь собственноручно приготовить чай.
– Прошу тебя, не вмешивайся в процесс воспитания! – осадил ее Косаку. – Девчонке не помешает немного дисциплины. Этот дом – мой замок, пусть и маленький.
Хане ничего не оставалось, как покорно вернуться на место.
А Косаку все ворчал и ворчал. То одно ему не нравилось, то другое. В конце концов Хана поклонилась и с извинениями поспешила уйти, не в силах больше выносить подобных издевательств. Она вполне могла бы задержаться, поскольку муж уехал на ночь в Осаку с чиновниками из местного собрания. Однако ей стало не по себе от всего увиденного.
– Позволь мне навестить тебя снова, – вежливо попросила она.
– Забери салфетку для чайной церемонии. Мне нечего предложить тебе в ответ, – бросил напоследок Косаку.