Кино
Шрифт:
— Теперь всех бояр вырежу, как котов помойных!
На экране князь-кесарь Ромодановский порол бояр на Красной площади.
На лобное место вывели за бороду пожилого седовласого боярина в пыжиковой шапке. Шварценеггер отрезал ему бороду ножом.
— Царя убить хотел, дедушка?! Сейчас тебе надерут за это задницу.
С боярина сняли штаны, положили его на плаху и князь Ромодановский стал стегать старика кнутом.
В первых рядах зрителей плакали жена, дети и внуки провинившегося.
Заиграла
Иногда в борьбе на другой стороне Встречаются женщины и дети Иногда в борьбе на другой стороне Встречаются дедушки и бабушки Иногда в борьбе на другой стороне Встречаются внуки и правнуки Однако такие законы борьбы Борьба другой не бывает Но ты никогда не узнаешь Какую великую борьбу Делал русский царь Пётр Чтобы победить Пока льётся кровь Я пою эти песни Эти песни борьбы Чтобы победить…
Царь Пётр разговаривает с мамой Натальей Кирилловной.
— Петрушка, — говорит мать, — я чувствую, что скоро я умру и тогда некому будет приготовить тебе постель. За тобой должны следить какие-то женские глаза, ухаживать какие-то женские руки. Давай я найду тебе жену.
— Мама, делай что хочешь, потому что я слишком занят. Мне слишком много предстоит ещё сделать, чтобы русские люди жили не хуже немцев.
— Когда ты станешь старше, ты узнаешь, что русские люди не хотят жить по другому как немцы. Но теперь тебе все равно это не обьяснить, потому что ты молодой царь и тебе прежде всего надо жениться.
— Хорошо, мама, — сказал Пётр, — делай как знаешь.
В царских палатах за длинным столом отмечали царскую свадьбу. На столе было много фаршированных лебедей и копчёных осетров. Между ними стояли мутные бутылки, заткнутые тряпочками.
— Горько! — кричал Меншиков.
Шварценеггер в шапке мономаха поцеловал невесту Екатерину Лопухину.
Справа от царя сидел Эдди Мёрфи в русской рубахе расшитой петухами в роли Ибрагима Ганнибала и играл на гитаре негритянские песни.
— Ганибалка, — спросил царь, закуривая сигару, — нравится тебе моя жена?
— Очень нравится! — ответил арап, пощипывая струны.
— А мне нет! Не понимаю — чего в ней мама нашла.
Лопухина заплакала.
— Не плачь, дура, — царь протянул невесте сахарного петушка на палочке.
Лопухина взяла леденец и полизала.
— Сыграй мою любимую, — приказал царь Ганнибалу.
Ганнибал тряхнул головой и запел:
Ты ввергла меня В горнило страданий И я никогда не добьюсь своего Так вертит двумя половинками задними Перед озверевшим слоном ефиоп Ефиопы, ефиопы Львиное сердце, гордая стать Ефиопы вертят попами Чтобы мордами в грязь не упасть.
Пётр поцеловал арапа в губы.
— Горько! Горько! — закричал пьяный Меншиков.
— Постыдись людей, бесстыдный! —
— А? Что? Не понял, — сказал Меншиков.
Пётр Первый с молодой женой Екатериной лежат на кровати под одеялом.
— Скучная ты, Екатерина. С тобой не интересно заниматься любовью. Как будто ты не женщина, а лягушка. В тебе нет достаточто темперамента.
Екатерина заплакала.
— Не реви, дура, — царь сунул жене сахарного петушка. — На тебе…
Немного полежали молча. Царь курил сигару, а Екатерина грызла петушка.
— Табак куришь? — спросил Пётр.
— Нет, — Катерина перестала грызть и с опаской посмотрела на мужа.
— Хочешь, научу? Хоть чего-то в тебе будет оригинального. Держи сигару.
Катерина осторожно взяла сигару и понюхала.
— Не надо нюхать. Кури давай.
Екатерина затянулась и закашлялась. Из глаз у царицы потекли слезы.
— Не реви, дура, — нахмурился царь. — Не могу я видеть эти женские слезы!
Напрасно я на тебе женился. Заниматься любовью не умеешь, курить не умеешь. Только плачешь круглые сутки! Лучше я буду заниматься любовью с другими весёлыми женщинами. А ты сиди дома, курва!
Пётр гуляет в Немецкой слободе. Рядом на стуле сидит его дядя переодетый Папой Римским. С другой стороны сидит Ганнибал с гитарой. Напротив сидят пять европейских послов.
— Господа послы, — сказал Пётр, — вас сюда привезли для того, чтобы совершить с вами обряд посвящения в подданные Всепьянейшего Папы.
Папа икнул и подмигнул.
— Это вот наш Всепьянейший Папа, который может выпить столько, сколько ему нальют. Вы должны выпить с Папой по кружке водки и поцеловать Всепьянейшему руку.
Послы недовольно загудели.
— Того, кто будет гудеть, — сказал Пётр, — я посажу на кол за шпионаж!
Послы примолкли.
— Начинаешь ты, — Пётр показал пальцем на греческого посла Папакириаку.
Папакириаку поправил на голове колпак с кисточкой.
— Хорошо, — сказал он и перекрестившись, выпил кружку водки и приложился к руке Римского Папы.
Римский Папа похлопал его по щеке:
— Принимаю тебя, Папакириака, в общество Кловунов имени обезьяны Сеньки и кабана Васьки. И нарекаю тебя новым именем Абрам Иваныч. Радуйся!
— Молодец, Абрам Иваныч, — похвалил посла Пётр. — Видно, что православный.
А теперь ты, — он показал на польского посла.
Сигизмунд Пшавецкий сказал:
— Я отказываюсь! Этот варварский способ противен цивилизованному человеку и нашему католическому вероисповеданию!
— Если я правильно понял это замечание, — ответил Пётр, — наш польский друг Пшавецкий хочет сказать, что мы, православные христиане, в отличии от него — дикие свиньи! Это ты хочешь сказать, дурак?