Киндрэт. Кровные братья
Шрифт:
Ученица снова взглянула на рукав. Красный цвет был лишним в ее костюме, и маэстро прекрасно знал это. Шутка в его стиле. Еще вчера он цитировал Бодлера [17] , завязывая галстук перед зеркалом: «Неразумно сводить дендизм к преувеличенному пристрастию к нарядам и внешней элегантности. Для истинного денди все материальные атрибуты — лишь символ аристократического превосходства его духа».
Воздействие на реальность через искусство… Иногда невозможно понять, говорит он серьезно или виртуозно играет своими парадоксами, дразня наивную ученицу.
17
Шарль
Она была его ребенком. Любимой воспитанницей. Говорят, самой способной. Умела очаровывать, завораживать, соблазнять. Но не обладала его магической властью над миром. Александр был настолько умен, что рядом с ним не стыдно быть глупой. Недостижимая вершина. Если мудрость достигается с годами, то Паула не представляла, сколько веков нужно прожить, чтобы приблизиться к ней.
Он говорит, природа и жизнь — всего лишь отражение искусства. Разумом она могла понять это. Распутать сложное умозаключение, сделав его более-менее приемлемым для своей логики. Но почувствовать — нет. Отсюда ее бессилие в фэриартосской магии: влиять на реальность с помощью вымышленных образов.
Жизнь подражает Искусству гораздо более, нежели Искусство — Жизни… И так было всегда. Великий художник создает тип, а жизнь старается скопировать его. Воспроизвести в популярной форме. Сколько молодых людей покончили с собой, потому что это сделал Вертер в книге Гёте. И сколько прекрасных детей родилось в Элладе потому, что их матери смотрели на великолепные, совершенные статуи. Туманы не существовали в восприятии людей, пока искусство не изобразило их.
Это не были слова маэстро. Но, повторяя великого английского писателя и драматурга, Александр добился того, что нереально создать человеку. Наполнил магией великолепную теорию. Подобрал совершенный магический ключ к несовершенной реальности. Жаль, что сам Оскар Уайльд отказался принять бессмертие, чтобы насладиться реальными плодами своей идеи.
Когда-нибудь Паула поймет, почувствует и сможет создавать свою реальность. А пока она находит красивых, умных, талантливых, избранных. Тех, кто со временем все меньше и меньше будет соприкасаться с жизнью, потому что та несовершенна и жестока, за ее дары приходится платить непомерно высокую цену, катастрофы случаются в ней не с теми и не тогда, и она или слишком коротка или чрезмерно длинна.
Искусство никогда не причиняет боли. Волшебный мир, созданный им, вызывает страдания без реальной физической муки, печаль без трагедии, грусть без горечи. Он совершенен. И те, кто создают этот мир, должны быть подобны ему…
Паула не чувствовала себя совершенной. Она ничего не создавала. А лишь, как сказал Дарэл Даханавар, бегала по приказу своего господина. Но телепат не знает теории маэстро. Он всего лишь ворует чужие мысли и оживляет за их счет свою душу.
А Гемран… Гемран был нужен ей. Нужен, и все! И она не собиралась ни перед кем отчитываться!
— Александр, я хотела поговорить с тобой о Вэнсе.
Он отошел от картины, сел в низкое кресло, стоящее у низкого столика, положил ногу на ногу:
— И что ты хотела мне сказать о Вэнсе?
— Я думаю, он может стать одним из нас.
Маэстро вынул из вазы цветок подсолнуха, рассеянно покрутил его в пальцах.
— Может. Но не станет.
Паула в отчаянии обвела взглядом комнату. Здесь все было великолепно. Идеально. Полная гармония цветов и линий. На этом диване так удобно сидеть, забравшись с ногами на его упругие подушки, эта лампа дает удивительно приятный золотистый свет, ковер нежно пружинит под ногами, круглое зеркало на стене сделано из отполированного серебра, и человек, отражаясь в нем, кажется окруженным божественным сиянием. И жаркий испанский полдень «за окном». Кажется, солнечные лучи бьют в комнату, освещая каждый уголок. Это ощущение возникает из-за правильно подобранных красок. Лимонные шторы, сливочный ковер, светлые гобелены. И только картина черным пятном выделяется на стене.
— Но почему? Почему ты против? Он очень талантлив. И так нравится публике.
— Да. — Фэриартос небрежно опустил цветок обратно в вазу. — Публика всегда чувствует себя великолепно, когда с ней беседует посредственность.
— Вэнс не посредственность! — Паула сама не ожидала от себя подобной горячности. — Ты же знаешь!
Маэстро ответил одной многозначительной улыбкой. В ней было и сомнение в объективности ученицы, и недоверие к успеху Гемрана, и легкая усталость от вереницы людей искусства, мелькающих каждый день перед глазами. Среди них встречалось очень мало по-настоящему талантливых.
Вэнс нужен ей. Александр непостижим. Его ум, магнетизм, его волшебная сила иногда становились непосильны для нее. Хотелось перенести на себя хотя бы часть восхищения, достающегося ему. А Гемран так смотрел на нее. С любовью, обожанием, тоской…
Паула подошла к креслу, в котором сидел маэстро, опустилась на пол, не думая о том, что может испортить свой английский костюм. Ворс мягкого ковра примялся под коленями. Александр взял ее за подбородок, заставил запрокинуть голову и посмотреть себе в глаза.
— Мышление — самое нездоровое занятие на свете. От него люди умирают так же, как и от других болезней.
Она улыбнулась в ответ. Не хотела, но губы сами послушно растянулись в улыбке.
— Ты хочешь, чтобы я меньше думала?
— Я хочу, чтобы ты больше чувствовала.
Он провел большим пальцем по ее лбу. И сразу захотелось закрыть глаза, прижаться щекой к его колену и постараться выкинуть из головы все мысли. До единой. Но не получилось.
Зазвонил телефон. Александр перегнулся через подлокотник, одной рукой достал трубку, другой удержал ученицу на месте. Она как раз поднималась, хотела уйти, чтобы не мешать разговору. Но теперь осталась. Замерла в неустойчивой позе, стоя на одном колене перед маэстро. Его глаза оказались на уровне глубокого выреза ее блузки, но взгляд фэриартоса остался сосредоточенным, напряженным, незаинтересованным.
— Слушаю. — Его голос изменился, стал сухим, неприятным. — Да… да. Помню.
Паула не слышала, с кем он говорит, но почему-то представляла собеседника уверенным и властным. Александр хмурился все сильнее, угрюмо смотрел на картину, и та вдруг стала меняться. Словно на полотно щедро плеснули растворителем. Краски текли, превращая композицию в безобразную мазню.
Юная фэри осторожно положила ладонь на запястье учителя, почувствовала его напряжение, попыталась успокоить мысленно. В ответ на эту робкую ласку он посмотрел на нее, увидел тревогу в глазах, кивнул едва заметно, и картина спустя мгновение приобрела нормальный вид.