Киммерийская крепость
Шрифт:
– Чего вздыхаешь, дядь Лёш?
– Да вот, ходит слух, что колхозы укрупнять собираются. И рыбацкие тоже. Правда это, нет? Не знаешь?
– Правда. Только не укрупнять – реорганизовывать.
– Ну, хоть горшком назови. Нет, Арон в большой колхоз не пойдёт. Не таков Арон Крупнер.
– Ясно, – Гурьев повернулся так, чтобы Кошёлкин не видел его глаз.
– А что у тебя с ним за дело?
– Дядька Арон за свой участок фронта отвечает, я – за свой. И ты – за свой, дядь Лёш.
– Ну, – крутанул шеей Кошёлкин, – не иначе, как ты на всех трёх его девках жениться пообещал. Чтоб Арона пристегнуть?!
– Это службишка, не служба.
– Это ты другому кому-нибудь расскажешь, не мне, – усмехнулся сыщик. – Ну, добро. Ты что думаешь делать-то, Яков Кириллыч?
– Я думаю, мне следует с Ферзём встретиться.
– Это ж не решение, сынок.
– Я знаю, дядь Лёш. Но другого нет пока.
– Давай я с Никанорычем потолкую. Он мужик невредный.
– Нельзя, дядь Лёш.
– Почему?!
– Смотри, дядь Лёш. Ферзь не блатарь, не форточник какой-нибудь. Он не по милицейскому ведомству проходит, а по пограничному. И почему он столько времени на плаву держится? Только ли за счёт своей легендарной удачи и былинной изворотливости? Не думаю я так. Что-то посерьёзнее стоит за всем этим. Что – предстоит нам выяснить, дядь Лёш. А стереть его… Как бы нам какого-нибудь зверя пострашнее Ферзя не поднять.
Кошёлкин молчал минуты две, то сжимая, то разжимая кулаки. Наконец, сыщик проговорил:
– Может, и прав ты, Яков Кириллыч. Что-то и я чувствую. Что только – не могу сказать.
– Ладно. Надо с этим всем переночевать ещё. С гостями непрошеными знаешь, что делать. Сейчас Денис будет – вдвоём, надеюсь, справитесь.
– Яков Кириллыч.
– Да?
– А Денису – может, тоже ствол выдать?
– А вот это – точно плохая идея, – улыбнулся Гурьев. – Канонада нам без надобности. Тихо и незаметно, дядь Лёш. Тихо и незаметно.
Гурьев вышел из дома, выкатил мотоцикл. Только сейчас дошли руки посмотреть, всё ли в порядке. После осмотра убедился – транспортники своё дело знают туго. Он любил этот мотоцикл – подарок Полозова, доставленный через Испанию в тридцать девятом. Великий Князь Андорры Константин Первый, улыбнулся он. Английский мотоцикл с четырёхтактным двигателем, работавшим, благодаря ладягинскому устранителю трения и антидетонационному компенсатору, практически бесшумно. Бак был полный. Он легко перенёс тело в седло и выехал со двора.
Работы в крепости шли своим чередом и его личного присутствия не требовали. До завоза спецоборудования ещё было довольно далеко, и Гурьев, получив отчёт, задерживаться не стал – поехал домой. Поужинали всей компанией – Макарова, Кошёлкин, Денис, Даша и он – но как-то скованно. Обменивались дежурными фразами, каждый думал о своём – близком, но всё же своём. После ужина Гурьев обошёл периметр, но никаких подозрительных вещей или личностей не обнаружил. Сна не было ни в одном глазу. Он вернулся к себе и достал из сейфа документацию на корабль. Однако тишина и покой продолжались недолго – Даша постучалась к нему:
– Можно? Не помешаю?
– Что ты, – он убрал толстенную папку под кровать, поднялся, отодвинул Даше стул, усадил. – Выше нос, дивушко. Всё будет, как у нас говорят, в цвет.
– У нас – это где?
– У нас –
– Гур…
– Что?
– А ты Сталина видел?
Ближняя Дача Сталина. 2 мая 1939
Очухался, старый дурак, яростно подумал Гурьев, наклоняясь к Сталину. Глаза, глаза – мутные, нехорошие глаза. Как я успел… Власика пора убирать к такой-то матери, совсем мозги пропил. Что ж ты творишь, а?!
Взгляд Сталина сделался осмысленным, обрёл чёткость. Гурьев продолжал смотреть ему прямо в глаза, пока короткие рыжеватые ресницы не дрогнули, опускаясь. Сталин отвернул голову, приподнял заросший щетиной подбородок, спросил тихо, но ровно и жёстко, нормальным своим голосом:
– Что это было? – и повторил: – Что было?
– Инсульт это называется, если не знаешь. Кровоизлияние в мозг. Ты меня видишь? Слышишь?
– Вижу. Слышу. Не ори на товарища Сталина. Не ори.
– Да я, в общем-то, тихо разговариваю, – удивился Гурьев.
– Тихо, да. Не разговариваешь – орёшь. На товарища Сталина орёшь. Испугался, да?
– Да. Да, испугался. За тебя испугался. Я тебе сколько раз говорил: не пей столько. Не жри столько. Иголки мои работают, когда ты работаешь. Если ты Богу душу отдашь – я тебе её назад не вколочу. Я не Бог и даже не зам его по товарищу Сталину. Понимаешь ты это или нет?! Ты нас осиротить хочешь? Столько сил вложено – хочешь весь проект похерить, псу под хвост отправить? Хочешь?
– Опять орёшь, – вздохнул Сталин. – Снова орёшь. У меня голова болит.
– Я знаю, что болит. Ты мне живой нужен, дорогой великий вождь трудящихся всего мира, любимый и родной товарищ Сталин. Понимаешь?
– Понимаю. Нужен тебе Сталин – вот и сидишь тут, нотации читаешь. Тыкаешь. Нервный какой, молодой – а нервы уже никуда. Кто тебя позвал? Птичка твоя?
– А если и птичка?
– Хорошая птица, умная, – снова вздохнул Сталин. – И смотрит – совершенно как человек, только не говорит. И людей не боится – совсем. Чудно, – Сталин посмотрел на Гурьева, медленно повозил головой по подушке: – Злишься. Нервничаешь. Что, не справитесь без меня? Не сдюжите?
– Повернись, спину обколю.
– Коли, коли. А орать не смей, – Сталин, кряхтя, поворачивался со спины на живот. – И тыкать не смей. Я Сталин.
– Ещё раз такой фокус выкинешь – будешь не Сталин, а трясущийся старикашка в инвалидном кресле. И никто тебе помочь не сможет. Ни я, ни врачи с лекарствами.
– Врачи – ослы. Ещё Ленин говорил: все врачи-товарищи – ослы. Всех к чёрту отправлю.
– Развоевался.
– Не тычь, сказал.
– Не злись, сказал. Да, мы без тебя ничего не сделаем. А ты без нас – державу просрёшь. Никто, кроме тебя, эту хевру не удержит. Стоит тебе кулак разжать – пустят всё под откос, раздадут за бесценок, за тряпки, помадки, машинки. От Гитлера – за Енисей побегут, а то, что останется, америкашкам раздадут с япошками. Ничего не умеют – только водку жрать да баб драть, да и то – не как люди, как шелудивые псы. Так что ты погоди ещё на тот свет торопиться. Погоди.