Киммерийская крепость
Шрифт:
– Вы не поверите, – Гурьев лучезарно улыбнулся, – но я даже понятия не имею, что это такое.
– А если серьёзно?
– Серьёзно? – Он перестал улыбаться и заговорщически приблизил губы к уху Завадской: – Если серьёзно, я просто пытаюсь не врать. Особенно – детям.
– И… получается?
– Получается. А дальше будет получаться ещё лучше.
Он хотел добавить кое-что ещё, но не успел. Дверь распахнулась, и в учительскую торжественно внёс себя немолодой уже, давно лысеющий невысокий человек в «сталинке» и галифе, заправленных в сапоги. Усы на его широком и рыхлом бабьем лице смотрелись крайне нелепо, но их хозяин, судя по всему, необыкновенно гордился заботливо выращенным
Маслаков подошёл к нему, протянул руку и покосившись на Завадскую, напыщенно произнёс:
– Здравствуй, товарищ Гурьев! Поздравляем тебе со влитием у наш коллехтив!
– С-спа-асибо, Т-трофим Лукич, – задушенно пискнул Гурьев и, потупившись, начал старательно ковырять пальцем стол. – Я п-постараю-юсь оп-п-правдать…
– Да ты не смущайся, товарищ Гурьев, – толстым и довольным голосом сказал Маслаков. – Окажем тебе поддержку, как у коллехтиве полагается, люди у нас политически грамотные, здоровые люди в основном, – при этом он опять покосился на Завадскую. – Ты комсомолец, или член партии, может?
– Н-не-ет, – ещё тоньше пропищал-проблеял Гурьев, – я не член… И не комсомолец… М-мне уже д-двацать девять, Т-трофим Лукич…
– А-а, – закивал Маслаков, – ясно, ясно. Ну, если зарекомендуешься в обчественной работе, как оно полагается, то и если заслужишь у партию, то и примем, конечно. Нам нужны молодежь, кадры, та-скать…
Глаза Гурьева наполнились слезами от умиления. Он суетливо затоптался и в полном замешательстве начал мять свой шёлковый английский галстук:
– Я… Т-трофим Лу-лук-кич… Я… Н-не мог мечтать… Такая честь…
– Ну-ну, – Маслаков хотел похлопать Гурьева по плечу, но дотянулся только до локтя. – Выше голову, товарищ Гурьев! Работай. У меня бюро горкома, обстановка за рубежом осложнилась, – значительно добавил Маслаков и, деловито помусолив взглядом расписание уроков, удалился.
Гурьев посмотрел ему вслед, вздохнул, сел и, как ни в чём ни бывало, углубился в свои записи, словно забыв о Завадской. Та с суеверным ужасом смотрела на него, взявшись рукой за горло. Потом спросила тихо:
– Что… Что с Вами, Яков Кириллович?!
– Ничего, – Гурьев глянул на заведующую и мило улыбнулся. Учительская была пуста, шли ещё уроки. – Приступ подобострастия. Обыкновенное дело.А разве больше ни с кем тут такого не случается?
Завадская сделала попытку выйти, но Гурьев стремительно преградил ей путь:
– Вы что-то определённо хотели сказать, дражайшая Анна Ивановна.
– Нет. Отойдите. Вы с ума сошли!
– Да нисколько. Вас возмутило, покоробило, оскорбило до невозможности то, что я только что проделал. А?
– Что всё это значит?!
– Вы не ответили на мой вопрос, – в голосе Гурьева тихо, но отчётливо – и опасно – на этот раз в самом деле опасно – лязгнул оружейный металл.
– Вы действительно хотите услышать?!
– Разумеется.
– Вы… Вы были… отвратительны, – содрогнувшись, прошептала Завадская.
– Неужели? – просиял Гурьев. – Анна Ивановна, Вы – взрослый человек. И всякое видели в жизни. Ложь, подлость, предательство. И, тем не менее, вам сделалось не по себе. А теперь на один лишь миг представьте себе, каково приходится детям. Ведь они постоянно и подолгу наблюдают, как вы все по очереди и скопом подскакиваете перед этим несообразным филистером и ничтожеством, который и на родном-то языке не в состоянии двух слов грамотно связать. Ну, добро, был бы он и в самом деле эдакий доподлинный и кровожадный злодей. А то ведь –
Завадская покачала головой и стремительно вышла.
Обиделась, решил Гурьев. Он усмехнулся, сел и откинулся на спинку стула. Ничего. Поймёт. Должна. Страх, конечно, здорово отбивает мозги, но, оказывается, не совсем. И это радует. А Маслаков… У него были наполеоновские планы в отношении Маслакова, детей, педагогов, воспитательного процесса и кое-чего ещё. Раз уж попал сюда. Позже. Не волнует меня сейчас Маслаков, подумал он. Совсем другое меня сейчас занимает.
Завадская вернулась в свой кабинет и, закрыв дверь, повернула ключ в замочной скважине, подошла на подгибающихся ногах к дивану и медленно опустилась на подушки. И зажмурилась, зябко поджав под себя ноги. Господи, какой стыд, Боже мой, подумала она. А ведь мы действительно такие. Мы действительно всё время на задних лапках перед этими… Господи, как плохо, стыдно-то как… А он жестокий. Жестокий? Нет, нет, конечно, мы заслужили. За всё это время, за безумный этот произвол, в воздухе которого маслаковы чувствуют себя, как рыба в воде. Все заслужили. И я больше всех. Господи, ну, что же я-то могу?!. И за детей… Боже, да кончится этот ужас когда-нибудь?!. Неужели что-то сдвинулось? И где? Неужели там, наверху, поняли, наконец… Неужели Сталину, наконец, доложили правду? Но кто?! И если да, то почему так тихо?! Почему ничего не скажут людям? Это же невозможно, так обращаться с людьми! Ведь мы люди! Всё-таки – люди! И ведь приходят, немногие, но приходят, выпускают ведь кого-то… Спасибо вам за урок, Яков Кириллович, славный вы мой, откуда вы только такой взялись… Всё правильно. Кто-то же должен первым?!
И Завадская опустила в ладони мокрое от слёз лицо.
Сталиноморск. 2 сентября 1940
Гурьев посмотрел на часы – уроки в 10 «Б» заканчивались через несколько минут. Он спустился по лестнице, подошёл к двери классной комнаты, где шло последнее занятие. Двух ребят оставлю, подумал он. Надо строить защитную цепочку. Завтра разберёмся повнимательнее. Никак не соберусь с Макаровой к её знакомцу отправиться… Мне тоже нужно время, чтобы всё прокачать, я же не Господь, Бог Воинств, в конце-то концов.
Он вошёл буквально за несколько секунд до звонка, коротко извинился перед Цысиным, удивлённо посмотревшим на него, и улыбнулся школьникам – всем сразу:
– Сомов, Остапчик, Чердынцева. Задержитесь, пожалуйста, на несколько слов.
Прозвенел звонок. Ребята покинули класс – все, кроме тех, кого назвал Гурьев. Двое парней и девушка остались на своих местах. В глазах – ожидание, удивление, интерес. А у Даши… Он снова улыбнулся:
– Фёдор, Степан, подождите в коридоре. Я вас позову, – и, когда ребята вышли, наставил колючий взгляд на Дашу: – Давай, дивушко, начистоту. Ты мне сказала, будто никого из наших пляжных знакомцев совсем не знаешь. А вот они, похоже, тебя знают, и неплохо. Четвёртого дня я за собой «хвост» срисовал.
– Что?!
– Слежку, Дарья. Слежку. Дилетантскую, но настойчивую. Я слушаю тебя.
– Я ничего не знаю, Гур. Честное слово.
– Мы ещё в школе, – Гурьев растянул губы в подобие улыбки. – Ты обещала.
– Извини…те. Я честное слово ничего не знаю.
– Тогда давай думать, Дарья. Угадывать давай. Что такое это может быть.
– Я ни с кем из них не водилась, – нахмурилась Даша. – Никогда.
– Ну, допустим. Отшила кого-нибудь из них не очень вежливо?
– Нет, – упрямо вскинула подбородок девушка. – Никогда я ни с кем из них близко не сталкивалась. Я не знаю.