КГБ против СССР
Шрифт:
– Вы одна дома?
– Нет, хозяйка еще.
– Какая хозяйка?
– Толстая Людмила Ильинична. Это ее квартира. Я тут только домработница.
Молодой черноглазый милиционер с колоритными украинскими чертами лица и характерным же одесским говором – представители этой национальности Клавдии были хорошо знакомы – недовольно глянул на сантехника. Тот пожал плечами, ничего ему не ответив. Милиционер кивнул ему на открытую дверь в ванной, он сразу прошмыгнул туда, а двое в форме и Клавдия вошли в комнату хозяйки.
– Простите ради Бога, вы ничего такого странного сегодня или вчера снизу не слышали?
– Нет… А что случилось? – голова у Толстой раскалывалась, видно было, что ей тяжело отвечать на вопросы.
– Видите ли, мы там обнаружили нечто неудобоприятное, как говорили в
– Да, Клаша сказала, что…
Хозяйка не успела договорить, когда из ванной послышался голос сантехника:
– Нашел! Протечку нашел!
– Пойдемте с нами, пожалуйста, будьте любезны, – южный говор был плохо скрываем в речи молодого милиционера. Наверное, недавно приехал в столицу, подумала Людмила Ильинична, которая сама в свое время полуголодной херсонской девчушкой устроилась секретарем– машинисткой к покойному графу, восемь лет спустя после этого только обретя статус законной жены и наследницы немалого богатства.
– Зачем? Клаша сходит. Мне что– то нехорошо, вы меня извините…
– Прощения просим, порядок такой. Вы все– таки хозяйка, а затоплением соседской квартире может быть причине ущерб, за который, если что, вам отвечать. Так что надо, чтобы вы все видели лично, расписались и засвидетельствовали.
Нехотя, поднимаясь с кровати, Толстая ворчала:
– Какой кому ущерб? Вы же сказали, что там, стало быть, труп…
– Да не то, чтобы труп… Телесные повреждения у человека… – украинец опустил глаза в пол и начал бормотать что– то невнятное, все время проталкивая двух пожилых женщин к двери в ванную. Вскоре они уже стояли на пороге и с недоумением глядели на сантехника:
– Ну и где? Где же?
Пол был сухой, и никаких следов повреждения канализации не было видно. Но слесарь упорно стоял на своем:
– Да вот, вы посмотрите внимательнее.
Обе как по команде одновременно перешагнули порог ванной, когда сантехник буквально выпрыгнул им навстречу и остался у них за спиной. Они ничего не успели сообразить, как вдруг дверь ванной оказалось заперта с характерным щелчком снаружи – на всех межкомнатных дверях внутри квартиры были наружные замки, старого образца. Пленницы переглянулись между собой, ничего не понимая. И лишь минуту спустя, когда троица уже вовсю орудовала в комнатах, стали колошматить в дверь, крича во все горло.
Но их никто не слышал – изоляция стен и дверей в сталинском доме была, как говорят, дай боже. Дверь в подъезд преступники заперли, а телефонный шнур обрезали, так что зов о помощи был бесполезен.
Основной упор они сделали на кабинет писателя, где все было оборудовано под музей. Таблички на столах, на пишущей машинке, на которой писался знаменитый «Гиперболоид инженера Гарина», на креслах и у книжных шкафов, доверху забитых старинными фолиантами – все говорило о том, что здесь скорее государственное учреждение, в котором ничего нельзя трогать руками, чем жилая квартира. Однако, искатели знали – именно здесь, где все реликвия и историческая ценность, и спрятана основная часть знаменитой коллекции бриллиантовых и золотых украшений, что и покойный писатель, и его последняя супруга, ныне запертая в ванной и отчаянно борющаяся за свое выживание, собирали долгие годы.
Молодой милиционер спросил у сантехника, когда они оказались в самом сердце этого филиала Гохрана в центре Москвы:
– Ну и каким местом ты смотрел?
– Ты про что, Толик?
– Про уборщицу эту. Она же должна была в два часа уйти, а ты должен был проводить ее до ворот дома. И ты сказал, что она ушла, мать твою за ногу! А это тогда кто, по– твоему?! – зло крича на подельника, одессит кивал в сторону ванной и коридора. – Тень отца Гамлета там вместе с хозяйкой заперлась?
– Клянусь тебе, сам видел… Ну, может, похожая…
– «Может похожая». Хозяйка вчера на приеме в ЦДЛ крепко выпила, нас не вспомнит. А эта теперь может и вспомнить. Валить ее теперь прикажешь? Под мокрое дело хочешь подвести? Задавил бы тебя, да времени нету! – отчаянно ругал он своего подельника.
– Толя, хватит, – окликнул его второй в милицейской форме. – Время.
Книжный шкаф, за стеллажами которого пряталось самое дорогое в доме, оказался заперт, а времени на поиски ключа не было – неровен час,
Молчаливый милиционер осматривал стол писателя – в одном из ящиков и обнаружил он связку заветных ключей. В общем, искать почти не приходилось – они точно знали, где и что лежит. С ключом от шкафа вышла несуразность, ну да это мелочь в сравнении с тем, что они могут получить в результате сегодняшнего «скачка». Шесть дверей от сейфов подались ключам одна за другой – и вскоре в руках у грабителей заискрились, засияли, заблистали всеми цветами радуги бриллиантовые россыпи драгоценных украшений, охладил их руки прохладный золотой металл, отяжелили ладони платиновые колье и цепочки ожерелий. На мгновение все трое будто замерли, созерцая такую красоту.
– Вот она, – процедил главарь, небрежно вертя в руках лилию из белого золота с двадцатью одним бриллиантом и спайками из белого золота. Она занимала больше половины его ладони – будучи много наслышан о ней, он и представить себе не мог, что она такая большая. А вблизи так и вовсе показалась вчера простому воришке, голытьбе с Молдаванки просто огромной…
– Кто? – уточнил сантехник.
– Лилия, дурень. Та самая лилия…
Он мог бы добавить что– то вроде «кровавая лилия», если бы знал, какой ценой далеких тридцать семь лет назад досталась она бывшему хозяину квартиры, графу Алексею Николаевичу Толстому, из рук великого и ужасного Абакумова.
За две недели до этого, Москва
Леонид Исаакович Лернер был человеком искусства во всех отношениях. Нет, он не работал писателем, не держал в руках кисти или скульпторского топора, не сочинял мелодий, да и вовсе не умел играть ни на каких музыкальных инструментах. Он работал простым фотографом в редакции «Литературной газеты», куда недавно с позором перешел из АПН, после очередного алкогольного скандала с его участием. Но образ его мыслей, утонченность его душевной организации, врожденная интеллигентность самой натуры его позволяли причислить его к людям искусства – не тем, которые пишут или рисуют, а тем, о ком пишут и кого рисуют признанные служители муз. Его маленькой слабостью было пьянство – да и чего ожидать от простого небогатого еврея, выросшего в культурной среде, но, как было уже сказано, не обладающего особыми талантами и потому не имевшего никакой особой перспективы в этой жизни?! Он начал топить безнадежность и обреченность своего существования в алкоголе особенно рьяно после того, как от него ушла жена, прихватив львиную долю нажитого в браке нехитрого имущества и дочь, да еще и содрав с него приличные алименты. Она тоже его не понимала. Не понимала, как он, имея семью, целыми днями просиживает в библиотеках, изучая быт и нравы средневековой Франции, вместо того, что приработком сделать их существование более или менее обеспеченным. Не понимала, зачем он записывается на экскурсии в Оружейную палату или Гохран, после чего изучает увиденные там экспонаты так, будто ему предстоит написать о них научную работу. Не понимала, зачем посещает все картинные галереи, а после за бутылкой рассказывает подтрунивавшим над ним друзьям по пивной истории жизни создателей знаменитых полотен. Он и сам не понимал, почему он такой, какой он есть. Действительно, ведь не написать же ему докторской диссертации… Хотя… Хотя, быть может, он мог бы ее написать, если бы не погубившее высшее образование происхождение, как нельзя более некстати выявленное в период охватившего всех сталинского антисемитизма. Учебу тогда пришлось бросить, пойти на стройку, на завод, устроиться, наконец, на совершенно не творческую работу фотографа, но… в душе остаться Пигмалионом, которому так никогда и не суждено будет изваять свою Галатею. И осознанием этого тяготиться всю жизнь…