Кевларовые парни
Шрифт:
— Здесь, — рука указывала на разбитый фундамент, — стояло… Оно поражало своим убранством и точной архитектурной стройностью… А здесь…
Увы, и здесь, и здесь, и еще там — всюду были руины. Руководство КГБ вложило не один миллион, чтобы хоть как-то возродить этот райский уголок. Но прошлого не вернешь, даже за большие деньги.
Массажи, процедуры и душ «шарко» вместе с восходящим душем действовали на Олега благотворно. Он стал крепко спать, и впервые после длительного перерыва в нем возродилась страсть к чтению. Особый интерес он проявил к тому жанру, который раньше на дух не принимал, — к детективам.
Подниматься с колен пришлось за три дня до отъезда из санатория. Подниматься в буквальном смысле. Выйдя за ворота санаторного комплекса, Олег стал свидетелем дикой бессмысленной пьяной драки. Дрались четверо. Точнее, трое били одного. Этот один стоял мощно, словно зубр из Приокско-террасного заповедника. Его удары достигали цели, но озверевшие от крови мужики продолжали наседать. Вмешиваться в пьяную драку — дело неблагодарное. Наблюдавшие ее зеваки активности не проявляли. И вроде бы, уставшие от бессмысленной потасовки, сами участники не знали, как завершить начатое… Неожиданно обороняющийся поскользнулся и неуклюже упал на землю. Ситуация кардинально изменилась. В ход пошли ноги.
Это было не по правилам. Хотя какие правила в таких побоищах? Дворовая драка жестока по форме и подла по существу. Удары ниже пояса не исключение, а норма. И тем не менее такого избиения Олег не принимал по определению. Увидев, как сапогами бьют по лицу, по почкам и печени, даже он, принципиально державшийся в стороне от подобных инцидентов, рванул на помощь. Два резких удара, и двое нападавших уже корчатся в партере. Третий, подцепив с земли бутылку, резко стукнул ею об угол киоска, обнажив стеклянные клыки отбитого горлышка.
— Ну, сынок, ты погорячился. — Олег был готов за это оторвать руки.
И он бы их оторвал… Но дворовая драка всегда изобилует неожиданностями, в том числе и опасными. Оправившийся от побоев амбал, шатаясь, поднялся с земли, оглядел диспозицию и неожиданно, прикинув пьяными, чуть сотрясенными мозгами, что «наших бьют», вмазал… Олегу в висок. Несколько миллиметров ниже — и играл бы оркестр Московской комендатуры известный марш Шопена. Но кулак прошел скользя. Олег, почти теряя сознание, все-таки удержался на ногах.
Обстановка изменилась с точностью «до наоборот», и теперь четверо били одного. Бывшие противники навалились на чужака. Олег пропускал удар за ударом. В ближнем бою он был не силен. Закрываясь локтями и коленями, он старался увеличить дистанцию. Но подвернулась нога, и он рухнул на колени. Было бы совсем плохо, если бы…
Из ворот санатория выезжали «Жигули». Водитель увидел расклад, бросил машину, не заглушив мотора, и рванул на помощь. Бойцом он оказался не слабым, а растяжка у него была просто отличная. Одного из мужиков он достал ногой по затылку, второго — по печени. Численный перевес мгновенно улетучился. Мужики бежали с позором.
— Ты как? — Человек поправил очки в тонкой золотой оправе. — Сам дойдешь?
— Спасибо, нормально. — Хотя нормальным можно было считать только то, что кости остались целы. Глаз явно заплывал, а свитер был
— Ну, держись! — Мужчина вернулся к машине и, мигнув габаритными огнями, отправился в Москву. Олегу тогда, разумеется, и в голову не могло прийти, что эта первая совместная мелкая уличная драка — только начало драки большой и долгой.
Через несколько дней после возвращения в Москву в квартире Олега раздался звонок. Подвыпивший сосед, заглянув в дверь, торжественно провозгласил:
— К телефону, сэр!
Звонил кадровик столичного управления КГБ. Встречу для беседы о новом назначении он определил на следующий день. Сотрудники КГБ знали, как просто заблудиться новичку в длинных, кривоколенных коридорах Дома Два — иначе говоря, в комплексе зданий на улице Дзержинского. Поначалу новенькие, приходящие на службу, долго осваивали географию Лубянского комплекса.
Но Московское управление нельзя были спутать ни с одним специфическим зданием. Изящный голубенький особняк, приватизированный Московской чрезвычайной комиссией еще в восемнадцатом году, был строением уникальным. В девятнадцатом веке он принадлежал генерал-губернатору столицы графу Ростопчину. По преданию, в нем останавливался наполеоновский дивизионный генерал Лористон — кстати, бывший посол Франции в России, — направлявшийся на переговоры к Кутузову. Об этом молодые чекисты узнавали, едва переступив порог Управления.
Пока были средства, солидная организация с должным почтением относилась к своему пристанищу. Дважды в год облупленная лепнина на стенах обновлялась традиционными красками — белой и голубой. Штукатурились стены, ремонтировались крыши. С каждым годом средств на эти ремонты становилось все меньше и выкраивать их приходилось с большим трудом, но традиция соблюдалась.
Внутри самого особняка со стен бывших анфилад на все происходящее томными взглядами взирали нимфы и менады. Крылатые голозадые амурчики метали свои отравленные любовью стрелы в каждого проходящего по коридору. От присутствия на стенах мифических персонажей ситуация на некоторых докладах, совещаниях и партийных собраниях выглядела комичной. Как заявил однажды руководитель Управления: «В своем кабинете я чувствую себя экспонатом».
За кованой оградой внутри небольшого двора, подпирая колоннаду, извивалось уникальное растение. Таких канатных деревьев в столице было всего два. Неизвестно откуда завезенное и неизвестно когда посаженное, оно было старым и неказистым.
В начале семидесятых завхоз Управления пытался внести свою лепту в парковое искусство, вознамерившись украсить внутреннюю территорию голубыми елями — по тогдашней партийной моде. Диссонировавшую своим непрезентабельным видом «корягу» он решил спилить. И спилил бы, если бы не одно происшествие.
Когда пила коснулась священной коры, за чугунной оградой раздался истошный вопль. На счастье для дерева и на беду для завхоза мимо проходил человек, работавший в Ботаническом саду. Увидев вандализм в начальной стадии, он буквально осатанел. Этот ботаник метался за оградой, как мадам Грицацуева в Доме народов. Вызванная милиция доставила его в отделение, где он написал заявление. Заявление было изъято находившимся во время допроса дежурным офицером, который и доложил его по команде. Начальник Управления — человек государственный — принял меры.