Кэннон
Шрифт:
Я резко останавливаюсь, когда вижу Хендрикса и его друзей, передающих бонг взад-вперёд, прислонившись к стене гостевого дома. Я почти здороваюсь, но потом слышу своё имя и замираю, оставаясь вне поля зрения.
— Эддисон — сексуальная задница. Это всё, что я хочу сказать, — говорит один из друзей Хендрикса. Я не думаю, что когда-либо встречала этих друзей, хотя узнаю парочку из них.
— Я слышал, она переспала с одним из продюсеров того шоу, в котором участвовала, — говорит другой. — Именно
Мои щёки вспыхивают. Хендрикс стоит там и позволяет своим друзьям-мудакам говорить обо мне такое дерьмо, когда он знает, что всё это неправда?
— Ей было около двенадцати лет, когда она участвовала в том шоу, идиот, — произносит Хендрикс.
— Знаешь, я воспользуюсь этим, как только ты уедешь отсюда, — говорит один из них.
— Неважно, — отвечает Хендрикс. — Я уверен, что она не собирается встречаться с твоей тупой задницей.
— Кто сказал, что я собираюсь куда-то её водить? — спрашивает он. — У неё великолепный голос. Держу пари, рот у неё ещё лучше.
— Собираюсь дать ей несколько уроков вокала своим членом, чувак, — говорит другой парень, и они дают друг с другу пять и разражаются хриплым смехом. Моё лицо горит, и я стою, как вкопанная, прислушиваясь к разговору, вместо того чтобы уйти, потому что, очевидно, я какая-то мазохистка.
— Да, я понял, о чём ты говорил, — молвит Хендрикс. — Ну, ты опоздал, потому что я уже сделал это.
Моё сердце бешено колотится, кровь так громко стучит в ушах, что я едва слышу, о чём они говорят. Я прислоняюсь к дому и слушаю, как Хендрикс рассказывает своим друзьям, что он трахнул меня.
— Ты лживый мешок дерьма, чувак, — говорит один.
— Я тебе не верю.
— Хотите верьте, хотите нет, но мне насрать, — произносит Хендрикс. — Если ты хочешь быть третьим лишним, то валяй.
— Я не буду совать свой член туда, где был ты. Но она была чертовски классной в постели, да? Должна быть кто-то настолько горячая.
— Одна из худших, — отвечает Хендрикс. — Дохлая рыба.
— Может быть, потому, что ты делал это неправильно.
— Или потому, что ты её грёбаный брат, чувак. Это довольно неприлично, даже по твоим низким стандартам.
— Сводный брат, — говорит Хендрикс. — Мы не родственники. Но если ты хочешь её объездить, будь моим гостем. Просто помни, что я сказал. Грёбаная холодная рыба. И у неё целлюлит на заднице.
***
Наши дни
— Хендрикс.
Я пытаюсь открыть этот дурацкий зонт, покачиваясь на каблуках. Тем временем Хендрикс целеустремлённо пересекает задний двор, и я знаю, куда он направляется. Он направляется прямо к роще деревьев. Моей роще. Нашей роще. Место, где он поцеловал меня.
Это последнее место, куда я хотела
— Блять, — шпильки на моих ботильонах утопают в траве. — Это совершенно новая обувь, Хендрикс. Туфли за две тысячи долларов. На случай, если тебе не всё равно! — он не отвечает, и я выдёргиваю свои туфли из дурацкой травы и снимаю их, один за другим. Затем я бросаю их так сильно, как только могу, и смотрю, как они подпрыгивают на лужайке.
Мне нужно просто закончить ужин. Я должна спросить слишком красивого Тастина о банковском деле, инвестициях и о том, что, чёрт возьми, он делает в своём костюме и галстуке, покупает компании, финансирует фильмы или целый день командует людьми. Я должна найти нормального грёбаного парня.
Я не должна тащиться по лужайке босиком под проливным дождём, гоняясь за призраком из моего прошлого.
Но я не поворачиваюсь обратно к дому.
Когда я подхожу к Хендриксу, он стоит ко мне спиной.
— Ты можешь просто остановиться на секунду? — кричу я. — Ты насквозь промок.
— Неужели я не могу получить пять чёртовых минут покоя без того, чтобы ты преследовала меня? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Возвращайся к своему ужину, Эдди.
— Это не мой ужин, — отвечаю я. — Это ты меня на него затащил, а не наоборот.
— Это твоё свидание, — говорит он.
— Ты ревнуешь, — говорю я, стоя позади Хендрикса. Я хочу протянуть руку и дотронуться до него, развернуть, чтобы он посмотрел на меня, но я этого не делаю.
— Это то, что ты хочешь, чтобы я сказал, Эдди? — рычит Хендрикс. Наконец он поворачивается, хватает меня за руки, и я роняю зонтик. Я хочу, чтобы он поцеловал меня так, как целовал перед уходом в морскую пехоту. Но он этого не делает. Его хватка крепка, он прижимает меня к дереву, и грубая кора впивается мне в кожу. Дождь хлещет по нам, одежда Хендрикса промокла насквозь, его футболка наполовину прозрачна, ткань прилипает к коже, подчёркивая каждый дюйм его мускулистой груди.
— Это правда, — говорю я. — Ты ревнуешь, потому что кто-то другой интересуется мной. Скажи это.
— Ни хрена я не ревную, — отвечает он. — Какой-то придурок в костюме не получит тебя, Эдди.
— О, но ты получишь? — спрашиваю я. Его руки на мне, моё дыхание становится прерывистым, мои эмоции сбивают с толку и переполняют. Я хочу его, но не могу простить. Я хочу, чтобы он ушёл, и хочу, чтобы он остался. — А если у тебя меня не будет, ты просто притворишься, что была, верно?
Хендрикс хмурится и отступает назад, но его руки всё ещё на моих:
— Что, черт возьми, это должно означать?