Казна Наполеона
Шрифт:
— Вы узнали этот перстень? — я поднес руку к свету.
Князь Павел кивнул:
— Радевич с ним никогда не расставался. Так что я его сразу признал.
— Вам известно, где ваш соперник в Петербурге остановился?
— Бывший соперник, — уточнил Корецкий. — У него особняк в Полторацком переулке, от Фонтанки недалеко.
— Au revoir, ваше сиятельство, — раскланялся я.
— Постойте, — обоатился ко мне Корецкий. — Не доверяйте Нелли!
Мне показалось, что я ослышался, а князь продолжил:
— Это она сбила с пути Татьяну, и потому ответственна
По этому вопросу я придерживался мнения диаметрально протиположного, но спорить не стал. Всю свою жизнь во главу угла я ставил идею свободы политической и духовной, что, главным образом, и являлось причиной моего внутреннего разлада с самим собой, потому как Орден требовал подчинения беспрекословного и безоговорочного.
Я оставил Рябинина в обществе князя, а сам вернулся домой, уповая на то, что Камилла все-таки ждет меня в гостиной, развлекаемая радушной Мирой. Но все мои чаяния оказались тщетными, ибо, как заверил меня Кинрю, камеристка не приходила.
Устало опустился я на диван, и Мира в огненно-красном сари поднесла мне свое фирменные пирожные, которые я любил сильнее всех лакомств на свете. В высоком бокале слоями она разложила безе с пралине, клубнику, кремово-шоколадные шарики с дольками ананаса и залила изысканным сладким соусом из коньячного клубнично-ананасового сиропа.
— Ты меня балуешь, — сказал я ей, отправляя в рот ложечку воздушного крема с орехами.
— Яков, вы себя не бережете, — изрекла она с глубокомысленным видом. — Кутузов использует вас нещадно, а вы ему во всем потакаете.
— Ты не права, — сказал я со вздохом.
Откуда же ей было знать, что к моменту моего вступления в Орден я остался практически без средств к существованию, и именно Иван Сергеевич протянул мне руку помощи, указав тот самый единственно верный путь, ведущий к духовному обновлению и просветлению, и только благодаря его дружескому участию могли мы вести светский образ жизни, окруженные роскошью и потворствующие всем своим прихотям. Ложа сторицей оплачивала все наши расходы в лице моего щедрого поручителя и наставника.
Миру убедить мне так и не удалось, и я покинул ее, погруженную в противоречивые мысли, полную тревог и сомнений.
Я зашел в кабинет, зажег светильники, не прибегая к услугам верного valet de chambre. На угловом палисандровом столике лежала моя едва начатая тетрадь. Я раскрыл ее и перелистал исписанные страницы. Сколько всего теснилось у меня в голове, требуя выхода. Я поднял перо и задумался. За оконным стеклом стемнело, на бумагу ложились блики от витража, который переливался в неярком мерцающем свете свечей и розового фонарика под сводчатым потолком. Сколько всего хотелось мне поведать этой тетради?! Я обмакнул в чернильницу заточенное перо и приступил к изложению своего запутанного повествования. На пальце у меня по-прежнему поблескивало эмалевое кольцо,
Лишь на рассвете спрятал я перстень, убрал дневник и поднялся в спальню, где меня ожидала разобранная постель.
Что делать дальше? Этот вопрос промучил меня еще около часа, прежде чем я сомкнул глаза и погрузился в тревожный и прерывистый сон, который так и не принес мне желательного отдохновения.
Поутру я спустился в столовую. Мира, бывшая уже на ногах, встретила меня чашкой своего неизменного черного кофе.
— Вы опять провели бессонную ночь? — осведомилась она, бросив озабоченный взгляд на сиреневые тени у меня под глазами.
Я покачал тяжелой головой, в которой каждое мое движение отдавало болью, и возразил:
— Мира, я очень ценю твою заботу, но не принимай, пожалуйста, близко к сердцу мою усталось. Она ровным счетом ничего не значит.
День выдался пасмурным, туманным. Небо сковали свинцовые тучи, грозившие проливным дождем.
К завтраку вылез осоловелый Кинрю с заспанными глазами, которые теперь превратились и вовсе в едва различимые щелочки.
— Ну, как Камилла? — осведомился он, намазывая на ломоть сдобного белого хлеба толстый слой масла. В еде он оканчательно и бесповоротно перенял русские традиции.
— Ты, как всегда, оказался прав, — вынужден был я признать справедливость его слов, как это было для меня ни прискорбно.
Утолив голод, я переоделся, набросил поверх фрака серый сюртук и направился к госпоже Сычевой, все еще не утратив надежды разыскать мадемуазель Камиллу.
— Яков Андреевич! — обрадовалась хозяйка уютного домика недалеко от Сенной. Я прошел в маленькую гостиную, уставленную далеко не новой мебелью, свидетельствующей о небольшом достатке вдовы.
— Добрый день, Дарья Степановна, — приветствовал я ее. Мы были знакомы еще с войны, на которой она потеряла сына, а я утратил лучшего друга.
Дарья Степановна распорядилась поставить чай, и через несколько минут мы уже сидели за самоваром.
— Камилла раньше служила у меня, — сказала хозяйка. — Именно я и давала ей рекомендации, чтобы устроиться к графине. Ничего плохого я о ней сказать не могла, — Дарья Степановна хлебнула свежезаваренного чая и продолжила:
— Признаться, я была удивлена, что она попросилась обратно. У Картышевых и жалование больше, да и вообще… Престиж, так сказать, — она пожала плечами и спросила заинтересованно:
— А что все же произошло? Камилла должна была зайти, а ее все нет и нет. Даже не знаю, что и думать…
— Я тоже хотел бы узнать ответ на этот вопрос, — ответил я, так и не удовлетворив ее любопытства. В итоге мой визит к Сычевой оказался безрезультатным.
Я отодвинул на окошке кретоновую занавесь. По улице сновали мелкие чиновники с кокардами на фуражках, юные гимназисты, а вдалеке замаячила фигура знакомого квартального надзирателя.
Я наспех распрощался с Дарьей Степановной и опрометью выскочил под дождь, чтобы успеть за Медведевым, который с некоторых пор возглавлял одну из столичных полицейских управ.