Казак Евстигней
Шрифт:
Генерал почесал себе затылок.
— Да, капитан, самое ужасное в нашем положении — это то, что когда мы побеждаем в одном месте, то в десяти других местах в то же время мятежи вспыхивают с удвоенной силой. Положительно ни на кого нельзя положиться; мне начинает казаться, что весь народ состоит из одних бунтовщиков, никому нельзя доверять.
— Точно так, ваше превосходительство.
— Подумайте только, и крестьяне и казаки; говорят, даже в городе есть жители, готовые передаться самозванцу. И чего нужно всем этим людям, не могу понять. Разве им плохо жилось?
— Не могу
— Есть у вас список ближайших крепостей, еще не занятых нами?
Капитан и генерал нагибаются над картой и долго рассматривают ее, водя пальцами по изображению рек и степей.
— Это такая дикая страна, — говорит генерал недовольно, — в сущности мы ее совершенно не знаем и всюду нас могут ждать неожиданности. Однако, наша победа все же будет очень приятна ее величеству: она начинает терять терпение. Этот негодяй Пугачев доставил ей слишком много неприятностей.
Известие, привезенное капитаном, было справедливо. Пугачев, разбитый войсками императрицы и едва сам избежавший плена, с небольшой горсточкой уцелевших казаков и с тремя пушками убегал от наступающих. Он не терял надежды. Он знал, что поднятый им мятеж имеет слишком благоприятную почву для того, чтобы быть погашенным одной временной победой. Он знал, что, где бы он ни явился, хотя бы совершенно один, лишенный оружия и товарищей, он тотчас же найдет тысячи людей, готовых поддержать его всеми силами. Теперь у него была одна цель — избежать плена, скрыться от врагов и, найдя безопасный приют, оправиться и собрать силы для нового похода.
Бросив по дороге весь задерживавший его груз, сменяя лошадей в казацких и киргизских деревушках, он скакал день и ночь в сопровождении небольшого отряда прочь от преследовавших его войск. Вплавь, на лодках и на конях отряд переправлялся через реки, скакал по открытым степям, влетал в прежде занятые крепости и, не в силах помочь растерявшимся казакам, скакал дальше, поневоле оставляя верных людей во власти наступающих правительственных войск. Так случилось во многих оренбургских крепостях, так случилось и в той крепости, о которой было рассказано выше.
Среди ночи, при дрожащем свете лучин, вынесенных из изб, предстал недавний победитель перед глазами верных атаманов. Наскоро попросил он подать себе ужин и накормить измученных лошадей. Кругом приехавших молча стояли казаки, предчувствуя беду. Лицо Пугачева было нахмурено и он избегал глядеть в глаза окружающим. Иван Алексеевич, несмотря на то, что чувствовал надвигающуюся опасность, был, как всегда, спокоен. Он подошел к Пугачеву и спросил его:
— Как полагаешь, государь, будут к нам непрошеные гости?
На прямой вопрос Пугачев отвечал также прямо:
— Опасаться надо.
— Близко отсюда?
— Гнались было за мной по пятам, да на переправах мы след замели. Черт их знает, куда теперь кинутся. Только одно скажу тебе, комендант, да и вам, детушки: туговато дело наше сейчас. По совести скажу, хоть и печалуюсь
— Стараться будем, — сказал Ванька, — только и ты, государь, не забывай о нас. Соберешься с силами и поспешай к нам на выручку.
Пугачев вытер рот рукавом рубашки, то же сделал и Ванька, и они поцеловались. Затем Пугачев и его товарищи вскочили на коней, и застучали копыта вдоль по темневшей улице.
Прошло с полчаса после отъезда Пугачева и одинокая крепость, открытая со всех сторон для правительственных войск, засыпала тревожным сном. На крепостном валу дозорные казаки прохаживались взад и вперед, чутко прислушиваясь к ночной тишине. В избе Ивана Алексеевича догорала дымная лучина, и сам комендант с открытыми глазами лежал на лавке, глядя в потолок и о чем-то сосредоточенно думая. Феня, испуганная мрачной молчаливостью мужа, бесшумно шмыгала по избе, прибирая нетронутый ужин. Во всех избах один за другим гасли тусклые огоньки. Наступала ночь, полная тяжелых снов и горьких раздумий о возможной и, быть может, близкой опасности.
В эту же самую ночь на противоположный берег Яика выехал сильный вооруженный отряд правительственных войск. Ночь покрывала густым мраком его передвижения. Как тени двигались кони, наставлялись пушки, изредка вспыхивали во мраке обнаженные сабли.
Офицеры сошли с коней и, бесшумно шагая по высокой мокрой траве, подошли к самому берегу реки. Противоположный берег поднимался перед ними, крутой и обрывистый, более неприступный, чем любой искусственный крепостной вал. Избы, лепившиеся над обрывом, как ласточкины гнезда, спали.
— Не ждут нас, голубчики, — сказал генерал. Он потер руки с выражением удовольствия. — Думали замести след на переправе, а мы противоположным бережком… да за ними, шаг за шагом.
— Вероятно, он здесь и заночует, — сказал один из офицеров.
— Надо думать… Ну, батюшка, Петр Федорович, здесь, видно, и суждено нам с тобой встретиться и завтра утром отправим мы тебя самого, если живьем нам попадешься, или твою буйную головушку самой матушке-царице.
— Подождите делить шкуру неубитого медведя, — прервал генерал размечтавшегося офицера. — Еще неизвестно, здесь ли Пугачев; он мог успеть удрать в степь, а к тому же и крепость еще не взята нами.
— За этим дело не станет.
— Да, но с этой стороны, по крайней мере со стороны реки, она неприступна. На это, по-видимому, и рассчитывают. Видите, дозорных огней нет. Значит, нет и часовых.
— Нам придется, вероятно, отъехать немного ниже по течению, как можно бесшумней переправиться через реку и подъехать со стороны крепостного вала.
Генерал ничего не ответил на предложение и о чем-то крепко задумался. Офицеры стояли вокруг него молча, ожидая его приказаний.
— Долгушин! — позвал он.