Казачка
Шрифт:
Сын заскучал — укачало немного. Я взяла его на руки, прижала к груди. Глазки закрыл.
Едем. Наглядеться не могу, как «косит наша косилка», — и машины в сторону, и люди. Мчимся себе без задержки. Влетаем в прохладу, запахи сосны и сена. Летний день в разгаре. Какие мы с сыном важные — отдельно едем, одни!
Вот и дача, Зоя вышла открывать ворота.
…Как стыдно с Элей встречаться! Надо быть с ней повежливей…
С бильярдным кием в руке прыгает через клумбы Эля в синих брюках. Как я узнала через несколько лет, это были
— Доехали? Чудно! Выгружайтесь.
Я как за соломинку цепляюсь за Зою — она попроще и познакомее.
— Идите во-он по той тропе. Зоя, проводи, я сейчас…
Сын оживился, побежал к стогу, а мы с Зоей пошли следом.
— Чего ты скукожилась? Они хорошие, — подбадривала Зоя. — Тут и комнат уйма, и на всем готовом. Я люблю сюда ездить.
— Я?! Ты что! Мне нравится. — Я вздохнула полной грудью и блаженно посмотрела вдаль, где застыли крылья старой мельницы. Вот это да! Я и представить себе не могла, что тут такая красота. Сердце запело!
Вот и Эля бежит, за нею девочка лет пяти-шести.
— Дочка ее, — поясняет Зоя.
Выражение лица у девочки как у старой тетки-экскурсовода. Без обаяния. Она оглядела меня с ног до головы, по-хозяйски.
— Нравится вам у нас? — Эля повела вокруг рукой.
Я кивнула, едва удержавшись от возражений против слов «у нас». У кого — у вас? Разве копны, и мельница, и запахи — это все ваше? Это же все ничье, а значит, общее… Когда массовка какого-нибудь завода вываливается из автобуса, чтоб подышать и отдохнуть, люди не думают, чей это праздник — видеть природу. Это общая красота, общая радость. Так и я восприняла комфортную дорогу, нескончаемый пейзаж — как общую радость сегодняшнего дня. Это и Элино счастье, и Зоино, и мое. Сегодня такой день!
— Погуляем и закусим, — выложила свою программу Эля.
Закусим? Это здорово.
Сбежались наши дети, стали кувыркаться в сене. Отлично! Сказка! Мы плюхнулись на теплую землю. Как хорошо, что Зоя помогала мне терпеть хозяйку. Погуляли, попереливали из пустого в порожнее — и к даче. Смотрю — сидя на корточках, подпирает дерево спиной мужчина, похожий на рабочего.
— Пришел, Николай?
Какой же он ей Николай? Пожилой мужик.
— Киномеханик, — пояснила Зоя. — Пообедаем и фильмы посмотрим.
Вот это да! Фильмы!
Сестра Эли, пухлая от жира, улыбнулась, поздоровалась. Господи, сестра какая-то несчастная… Чего ж они такие несчастные? Вроде поджидают чего-то. Некрасивые…
— Мойте руки, — не поднимая головы, пригласила женщина в фартуке, с белой косынкой на голове.
— Спасибо, Катя, — как старой знакомой, кивнула Зоя.
— Кто это? — шепчу.
— Повар.
— Повар! А мать есть?
— В Москве. Завтра к вечеру приедут с отцом.
— С замминистра?
— Чудачка! Конечно, — засмеялась Зоя.
Ну, думаю, мы-то к вечеру ссыплемся отсюда…
Руки помыли, идем в столовую. Стол большущий, а нам приготовлено
Эля, так долго охотившаяся за мной, не проявляет никакой радости. Будто я захлопнута ею в капкан — остальное неважно.
Стали угощать. Прибавилась еще одна женщина в фартуке и с белой косынкой на голове.
— Тоже повар?
— Нет. Это хозяйка дома.
— Хозяйка над кем?
— Дома.
— Расскажите лучше что-нибудь о кино. Вот и Лиля послушает, — кивнула Эля на свою дородную сестру. Улыбающаяся Лиля промокнула салфеткой рот.
На черта вы мне сдались, думаю, не портите мою радость… У меня пока не укладывалось в голове, что первый в жизни такой «выезд» — не общий. И разве можно дергать человека, отвлекая от любования столом, мебелью, паркетом, игрой занавесок? Какое кино?! Закуски разные, вкусные. Уплетаем с сыном, как за себя кидаем.
— Оставляйте, ребята, место, — тактично упреждает Эля. — Обед только начинается.
До моего сознания с трудом доходит сказанное шепотом:
— Суп из форели, борщ куриный, бульон с клецками.
— Борщ!
— Хорошо.
Стали носить тарелочки небольшие. Я выросла на рыбе, но в наших краях форель не водилась.
— Я хочу фоель, — захныкал сын.
Смех меня взял:
— Да ты знаешь, что такое форель? Ты ее ел?
— Форель так форель, — улыбнулась Эля.
Поменяли сыну борщ на суп из форели. Девочка, видно, пропустила через себя тысячи соображений — изумилась свободе гостей. Наверное, тут бывают люди повежливее нас.
— А правду говорят, что в кино снимаются только жены режиссеров? — замахнулась Лиля на светскую беседу о кино.
— Не знаю. Мой муж такой же артист, как и я… Да, сынок? — Куда угодно я ныряла лицом, чтоб только не видеть этих нарушителей блаженства — Элю и ее сестру Лилю.
Дальше обед прошел почти без слов. Сын побежал в кинозал, девочка за ним.
— А что, и правда, — допивая компот, завершила я, — пошли в кино.
Встала, вышла. Оглядела дом. Здоровенный. И вверху окна. Хорошо! Ноги чуть подкашиваются от воздуха и сытного обеда. Вот и кинозал. Тесно. Пахнет табаком. Стулья кое-где прорваны, и видна вата. Сели. Пошли кадры цветного шедевра Диснея…
Еще во время обеда Эля дважды подбегала к телефону с кратким «да, да, я так и сделаю». Чуялось: она обещает что-то такое, в чем мы тоже должны участвовать. Так не хотелось трогаться с дачи. Однако после кино Эля, опираясь игриво на кий, повела нас через скошенную полянку.
— Генерал один важный… — шепнула Зоя.
— Ой, зачем? Сейчас опять притеснять начнут насчет съемок в кино…
Звонок у калитки. Открывает пожилая женщина с водянистым лицом и вытаращенными бесцветными глазами. Она испуганная, простоволосая. Миг замешательства. Потом Эля ладонью отстраняет служку и зовет нас войти на территорию, усеянную цветами.